Кабарда: от исторической силы к стратегии будущего на Центральном Кавказе
В предыдущих статьях этого цикла мы много говорили о Причерноморье, Кубани, землях шапсугов и других западных черкесских обществ. Это естественно: именно с Черноморским побережьем связаны последние десятилетия Русско-Черкесской войны, массовое изгнание черкесов, утрата значительной части исторической территории и та география национальной памяти, которая особенно сильно присутствует в современном черкесском сознании. Но если смотреть на Черкесию только со стороны Чёрного моря, легко упустить едва ли не половину её истории. У черкесского мира существовала и другая большая ось – центральнокавказская. Её ядром была Кабарда, которую и дореволюционные источники, и современная историография нередко определяют как Восточную Черкесию; именно формулу «Кабарда (Восточная Черкесия)» использует, например, Национальный музей КБР.
Здесь сходились дороги степи и гор, Западного и Восточного Кавказа, Северного Кавказа и Закавказья. Здесь лежали Пятигорье, бассейны Малки, Баксана, Чегема и Черека, терско-сунженское направление и северные подходы к дорогам через Главный Кавказский хребет. Кабардинские князья участвовали в политике Москвы, Крыма, Османской империи, Персии, Ногайской Орды и грузинских царств, соперничали и заключали союзы с соседними кавказскими обществами. Поэтому историческая Кабарда была не просто территорией компактного расселения одной части адыгов. На протяжении нескольких столетий она являлась одной из заметных политических систем Северного Кавказа.
Сегодня от этой географии осталась совсем другая административная карта. Главный массив черкесов Кабарды находится в Кабардино-Балкарии, восточночеркесское население существует также в Карачаево-Черкесии, Пятигорье входит в Ставропольский край, Моздок – в Северную Осетию, а некоторые районы, некогда связанные с кабардинской политической системой, давно приобрели совершенно иную этническую и политическую историю. Но современная административная карта не должна полностью подменять собой историческую. Для нас, черкесов, это важно не ради рисования максимально широких старых границ, а ради понимания собственного места на Кавказе. Если западная часть черкесской истории объясняет многое в трагедии XIX века, то Кабарда помогает понять другое: каким образом черкесы когда-то были встроены в самую сердцевину центральнокавказской политики – и почему это положение оказалось утрачено.
1. От Пятигорья до Терека: пространство исторической Кабарды
Историческую Кабарду действительно нельзя рисовать как современную республику с пограничными столбами. В разные столетия не совпадали территория собственно черкесского расселения Кабарды, владения отдельных княжеских домов, сезонные пастбища, земли зависимых обществ и значительно более широкая зона политического влияния. Поэтому самые широкие карты Кабарды и самые узкие могут одновременно опираться на реальные источники, просто изображая разные типы пространства. Наиболее устойчивым ядром Большой Кабарды были горные, предгорные и равнинные земли в бассейнах верховьев Кубани, Кумы, Малки, Баксана, Чегема, Черека и прилегающих рек; Малая Кабарда располагалась восточнее, в терско-сунженском пространстве. К началу XIX века Иоганн Бларамберг описывал Большую Кабарду через Подкумок, Малку и Терек, а о Малой писал, что «на западе служит Терек», а восточную границу образует Сунжа.
Если говорить совсем приблизительно, то с юга кабардинское равнинно-предгорное пространство упиралось в высокогорные общества и Главный Кавказский хребет; на севере переходило в степное Предкавказье, где границы постоянно менялись вслед за отношениями с ногайцами, Крымом и позднее российской линией; на востоке ядро Малой Кабарды доходило до Терека и Сунжи, а политические связи и зависимые отношения распространялись дальше на общества Центрального и Северо-Восточного Кавказа; на западе особенно важным было Пятигорье, а в более ранние периоды зона кабардинского расселения и влияния уходила значительно дальше в сторону верховьев Кубани, Лабы и Урупа. В кабардинской историографии существуют и гораздо более широкие реконструкции XVI–XVII веков, вплоть до прикаспийских районов, однако здесь особенно важно не путать политическое влияние с устойчивым этническим ядром и тем более с современной государственной границей.
Пятигорье в этом отношении особенно показательно. Само русское название «пятигорские черкасы», широко употреблявшееся в XVI–XVII веках применительно к восточным адыгам, напоминает, насколько иначе несколько столетий назад выглядела карта нынешних Кавказских Минеральных Вод. Районы Подкумка, Кумы, Бештау (Iуащхьитху) были связаны с кабардинскими обществами пастбищами, поселениями, дорогами и политическими интересами. Для сегодняшнего человека Нальчик и Пятигорск находятся в разных субъектах Федерации; для человека раннего Нового времени подобной границы не существовало. История Моздока похожа: то, что сегодня кажется естественной частью Северной Осетии, в XVIII веке находилось в самом центре острого спора о кабардинских землях и российском продвижении.
Отдельный вопрос – Дарьял. Кабарда обладала серьёзным влиянием на северные подступы к центральнокавказским коммуникациям и на часть обществ, через территории которых проходили дороги в Грузию. Тот, кто обладал влиянием на равнинные подходы к Тереку, Пятигорью и дорогам к хребту, становился участником борьбы за коммуникации между Северным Кавказом и Грузией. Именно это позднее сделало Центральный Кавказ столь важным для России.
2. Почему с Кабардой считался Кавказ
Историческую силу Кабарды иногда объясняют почти исключительно воинственностью черкесов Кабарды, однако это слишком упрощённое представление. Военная культура имела огромное значение, но она была частью более крупной системы: плодородная равнинно-предгорная территория, обширные пастбища, знаменитое коневодство, земледелие, торговые маршруты, многочисленное по тогдашним кавказским меркам население, развитая аристократическая структура и способность княжеских домов вступать в отношения с гораздо более крупными государствами. Григол Орбелиани, грузинский князь и будущий крупный государственный деятель Российской империи, путешествуя по Кавказу в 1831 году, заметил одну характерную черту этой системы: «В Кабарде сильным становился князь, прославившийся храбростью на войне и хлебосольством дома». Вокруг такого князя собирались уздени, составлявшие его военную и политическую опору.
В кабардинской исторической традиции происхождение княжеской системы связывается с Иналом, фигурой XV века, вокруг которой со временем возник значительный пласт генеалогической и политической памяти. Уже в XVI–XVIII веках перед нами гораздо лучше документированный мир княжеских домов и конкурирующих владений. В XVIII – начале XIX века источники называют шесть крупных княжеских владений, связанных с Атажукиными, Мисостовыми, Бекмурзиными, Кайтукиными, Талустановыми и Джиляхстановыми. Ни один из этих домов не был монархией в европейском смысле: князья опирались на уорков-дворян, зависимые группы, личные связи и собственный авторитет, а решения часто требовали переговоров между несколькими владетельными группировками.
Одной из самых ярких фигур XVI века был Темрюк Идаров. Именно при нём союз с Московским царством приобрёл системный характер: в 1557 году кабардинское посольство искало военной поддержки Москвы против противников Темрюка и внешнего давления, а в 1561 году политическая связь была скреплена браком его дочери Кученей – после крещения Марии Темрюковны – с Иваном IV. Нам представляется важным понимать смысл этого эпизода без позднейших мифов о «вечном присоединении» или, наоборот, о необъяснимой ошибке предков. Темрюк использовал Москву как внешнего союзника в сложной многополярной среде, Москва использовала союз с Темрюком для продвижения собственных интересов на Кавказе. Также важно отметить: военно-политические и этнокультурные связи Черкесии (и, в частности, Кабарды) с Великим княжеством Литовским и Речью Посполитой представляют собой одну из наиболее ярких страниц кавказско-европейского взаимодействия. На протяжении веков аристократические элиты этих государств находили общий язык на почве сходного рыцарского этоса, военной культуры и совместного противостояния экспансивным империям.
Связи Кабарды и Стамбула развивались на фоне активного участия черкесской знати в высшей османской военной и административной иерархии. Знаменитый полководец Черкес Осман-паша (Оздемир-оглу) занимал пост Великого визиря и капудан-паши, а кабардинский князь Искандер-бей возглавлял бейлербейство в Каффе. Это была политика. И кабардинские князья занимались ею вполне рационально для своего времени.
Кабарда могла и самостоятельно наносить поражения крупным внешним силам. Самый известный пример – Канжальская битва 1708 года, связанная с именем верховного князя Кургоко Атажукина и советника, дипломата и философа Жабаги Казаноко, когда черкесам Кабарды удалось разгромить вторгшееся войско Крымского ханства. Численность сторон в источниках расходится, поэтому самые эффектные цифры лучше воспринимать осторожно, но сам факт крупного поражения крымских сил и его политическое значение сомнений практически не вызывают. Через три десятилетия положение Кабарды было настолько важно для русско-османского баланса, что Белградский трактат 1739 года отдельно постановлял кабардинскому народу «быть вольным и не быть под владением ни одного ни другаго империя». Кабарда должна была играть роль буфера между двумя державами.
Насколько многочисленной она была? Здесь необходима осторожность. Для XV–XVI веков надёжной переписи просто нет. Для первой половины XVII века Ж. В. Кагазежев предложил реконструкцию примерно в 462 тысячи человек, исходя из количества известных по источникам «кабаков» – поселений или владений – и предполагаемой средней численности каждого; сама методика показывает, почему эту цифру следует считать модельной оценкой, а не точным подсчётом. Эвлия Челеби одновременно сообщал о десятках тысяч вооружённых людей в разных частях Кабарды, но и его цифры нельзя читать как современную мобилизационную статистику. Для XVIII века разница между оценками историков остаётся огромной: В. К. Гарданов определял население первой половины столетия примерно в 130–160 тысяч, Е. Д. Налоева – в 250–300 тысяч; для конца века встречаются оценки от 110–135 тысяч у З. А. Кожева до 300–350 тысяч у Т. Х. Кумыкова. Иными словами, точной цифры у нас нет, но масштаб был несопоставим с той демографической Кабардой, которая осталась после войн и эпидемий начала XIX века.
С военным потенциалом картина чуть яснее. Документы XVIII века обычно дают Большой Кабарде возможность выводить в поле около 5–6 тысяч профессиональных конных воинов, Малой – несколько тысяч; при привлечении пешего населения общий мобилизационный ресурс мог быть заметно выше. В 1732 году князь Магомет Атажукин называл около пяти тысяч всадников Большой Кабарды, а документ 1739 года говорил о шести тысячах конницы Большой и примерно трёх тысячах Малой Кабарды. В русско-турецкую войну 1787–1791 годов полевое войско Большой Кабарды под началом пщишхо Мисоста Атажукина вновь оценивалось примерно в пять тысяч всадников. Для Кавказа того времени это была серьёзная сила, особенно если учитывать профессионализм и качество конницы и способность быстро мобилизоваться. В XVII–XVIII веках дворянская конница Кабарды являлась признанным эталоном военно-кавалерийского искусства на Кавказе. В отличие от большинства соседних социумов, кабардинское войско представляло собой не стихийное ополчение, а профессиональную корпорацию феодальных рыцарей – князей (пщы) и дворян (уэркъ), формировавших так называемое дворянское войско (уэркъыдзэ).
Дальнейшая демографическая траектория сама рассказывает историю падения. К 1830-м годам после войн, эпидемии чумы и миграций на территории Кабарды оставалось порядка 30 тысяч черкесов. Перепись 1897 года уже фиксировала в Нальчикском округе кабардинский язык как родной у 62,9 процента населения – но сам округ, конечно, не совпадал с исторической Кабардой. В советский период началось мощное демографическое восстановление: в пределах Кабардино-Балкарии исследователи приводят около 122,4 тысячи кабардинцев в 1926 году, 363,5 тысячи в 1989-м и приблизительно 529 тысяч по итогам переписи 2020 года. За сухими цифрами виден масштаб исторической дуги: от одной из крупнейших политических общностей Центрального Кавказа – через почти катастрофическое сокращение – к восстановившемуся, но уже живущему внутри совершенно другой политической географии народу.
3. От основания Моздока до походов Ермолова: падение старой Кабарды
Падение Кабарды нельзя объяснить одним поражением, одной чумой или одной ошибкой князей. Это была последовательность ударов, растянувшаяся на десятилетия. Ради сохранения исторической точности здесь имеет смысл отказаться от слишком упрощённой схемы «Россия всегда была врагом Кабарды». В XVI веке Москва была для части кабардинских князей полезным союзником; в войне 1735–1739 годов Большая Кабарда выступала на российской стороне; русские отряды временами помогали одним кабардинским партиям против других. В самой Кабарде существовали пророссийские, прокрымские и более самостоятельные группировки, а ориентации менялись. Белградский договор 1739 года ещё исходил из особого, свободного положения Кабарды между двумя империями.
Перелом произошёл во второй половине XVIII века, когда российская политика стала всё меньше нуждаться в Кабарде как в союзнике и всё больше – в её территории как в стратегическом пространстве. В 1763 году на Тереке была заложена крепость Моздок. Для Петербурга это был опорный пункт продвижения и коммуникаций; для значительной части кабардинской элиты – строительство чужого укрепления на принадлежащей им земле, причём вокруг крепости формировались новые поселения и уходившее из-под княжеской власти население. Кабардинцы сначала действовали дипломатически. Уже в 1764 году их посольство отправилось к Екатерине II с требованием прекратить укрепление Моздока; в переписке князья требовали до решения вопроса «никакова поселения не допускать и города не строить». Петербург отказал.
Следующий этап был ещё серьёзнее. В 1770-е годы система отдельных крепостей превратилась в линию. После русско-турецкой войны 1768–1774 годов Россия получила намного большую свободу действий на Северном Кавказе, а в 1777–1778 годах начала быстро укреплять Азово-Моздокскую линию – Георгиевск, Александровск, Ставрополь и другие опорные пункты связывались гарнизонами, дорогами, казачьими поселениями. Для черкесов Кабарды проблема заключалась не только в появлении солдат. Новая линия меняла хозяйственную географию: затрудняла пользование пахотными землями и степными пастбищами на Ставропольской равнине – основной экономической базой Кабарды (Къурей губгъуэ, Сэтей), ограничивала перемещения, создавала постоянные точки военного контроля там, где прежде власть определялась переговорами и соотношением местных сил. Империя постепенно превращала географию в инфраструктуру.
Ответом стала Семимесячная война 1778–1779 годов. Кабардинские князья и дворянство героически попытались атаковать укрепления и сорвать дальнейшее строительство линии, но российские войска обладали преимуществом в регулярной пехоте, артиллерии, снабжении и возможности постоянно восполнять силы. Финальная фаза войны осенью 1779 года закончилась тяжёлым поражением кабардинского войска на Малке; исследования фиксируют особенно большие потери среди военно-служилой аристократии. После войны последовали контрибуции, новые присяги и дальнейшее ограничение самостоятельности. Это был один из тех моментов, после которых Кабарда ещё могла сопротивляться, но прежний баланс сил уже не вернулся.
Однако сопротивление не прекратилось и не было линейным. В 1785 году часть Большой и Малой Кабарды поддержала движение шейха Мансура, попытавшегося создать более широкую антироссийскую коалицию народов Северного Кавказа. Проблема заключалась в том, что этого пространства становилось всё меньше: Крымское ханство исчезло как самостоятельный игрок, Османская империя отступала, а Россия уже находилась непосредственно внутри центральнокавказской географии.
Новая крупная вспышка произошла в 1804 году. Вооружённое выступление кабардинцев было подавлено войсками генерала Григория Глазенапа после тяжёлых столкновений в районе Чегема и других участков. Затем случилось то, против чего никакая кавалерия помочь не могла: эпидемия чумы, особенно тяжёлая в первом десятилетии XIX века. Война уже нарушила хозяйство, перемещения и систему поселений, а эпидемия ударила по ослабленному населению. Современники были поражены масштабом обвала. Григол Орбелиани позднее писал о Кабарде как о некогда «сильном и многочисленном народе», который сократили длительная война и моровая язва.
В 1810 году последовал ещё один тяжёлый военный удар – экспедиция генерала Сергея Булгакова. По опубликованным исследованиям, российские войска уничтожили огромное количество кабардинских поселений; П. А. Кузьминов приводит по источникам цифру более двухсот поселений в Большой Кабарде. Точные масштабы подобных карательных кампаний мы уже никогда не узнаем, но для понимания процесса важнее другое: уничтожались не только боевые отряды. Разрушались дома, запасы, хозяйство, механизмы воспроизводства общества. Одновременно часть черкесов Кабарды уходила за Кубань или к соседним народам, формируя в том числе так называемую Хаджретскую, или Беглую, Кабарду, которая ещё десятилетиями участвовала в сопротивлении уже в западночеркесском пространстве.
Последний большой этап пришёлся на 1818–1822 годы и связан прежде всего с генералом Алексеем Ермоловым. Российская стратегия теперь состояла уже не только в проведении экспедиций, но в окончательном перестраивании пространства: новые укрепления, перенос линий, ограничение передвижений, создание судебных и административных институтов, давление на непокорных князей. В мае 1822 года Ермолов лично прибыл к войскам в Кабарде; вслед за военными операциями был создан Кабардинский временный суд и стала складываться новая административно-правовая система. К началу 1820-х годов прежняя Кабарда как самостоятельная региональная политическая система была в основном сломлена, хотя вооружённое сопротивление отдельных кабардинских групп продолжалось за Кубанью и позднее пересекалось с более широкими кавказскими движениями.
Важно правильно поставить Кабарду на шкалу Русско-Кавказской войны. Когда мы произносим это название, воображение обычно переносит нас к Шамилю, имамату 1830–1850-х годов или последним сражениям Западной Черкесии в 1860-х. Для Кабарды основной цикл борьбы начался намного раньше. Моздок появился в 1763-м, крупнейший перелом 1779 года произошёл ещё до рождения Шамиля, а к моменту расцвета Северо-Кавказского имамата Кабарда уже пережила тяжелейшие военные и демографические удары. Поэтому в черкесской историографической традиции 1763 год нередко рассматривается как начало русско-черкесского противостояния, хотя общероссийская историография использует и другие варианты периодизации Русско-Кавказской войны. В любом случае исторический смысл очевиден: Кабарда была одним из ранних фронтов того многодесятилетнего процесса, который затем охватил почти весь Северный Кавказ.
Могла ли она избежать поражения? Полностью – едва ли. Разрыв ресурсов между Кабардой и огромной централизованной империей со временем становился слишком велик.
4. Самая важная потеря – не земля, а связность
Территориальную катастрофу обычно представляют буквально: народ жил на определённой земле, затем часть этой земли потерял. В случае Кабарды этого недостаточно. Был уничтожен или радикально перестроен сам механизм, который связывал отдельные части пространства: дороги, пастбища, политическая зависимость, княжеские сети, хозяйственные маршруты, возможность свободно перемещаться между равниной, предгорьями и соседними обществами. Орбелиани, уже видевший Кабарду после разгрома, замечал: «Прежде они были богаты табунами» – к его времени многолетняя борьба заметно подорвала и эту материальную основу.
Под связностью мы понимаем не просто соседство территорий на карте, а наличие между ними устойчивых человеческих, экономических, культурных, информационных и общественных связей. Когда люди свободно перемещаются, учатся друг у друга, ведут совместные дела, поддерживают родственные и профессиональные контакты, знают историю соседних районов и воспринимают их как части общего пространства, народ становится устойчивее и сильнее. Когда эти связи рвутся, даже близкие друг другу территории постепенно начинают жить как отдельные миры.
Затем фрагментация стала административной. Пятигорье стало жить своей жизнью, Моздок – своей, Малая Кабарда постепенно оказалась в иных административных конструкциях, а в советское время национально-территориальная система окончательно закрепила совершенно другую карту Центрального Кавказа. Прошло несколько поколений – и административная граница превратилась в психологическую. Нальчик начинает восприниматься отдельно от Черкесска, Черкесск – от Пятигорья, Пятигорье – от Кабарды, Моздок – исключительно как элемент осетинской и российской истории. Так возникает не только территориальная, но и когнитивная фрагментация.
Именно поэтому мы не предлагаем ставить вопрос о наследии Кабарды в форме «какие земли необходимо вернуть». Гораздо важнее другой вопрос: как вернуть связность? Историческая карта не должна становиться кадастровой картой территориальных требований, но и современная административная карта не обязана диктовать нам, что мы имеем право помнить. Пятигорье может одновременно быть современным российским регионом с многонациональным населением и частью исторической памяти Кабарды. Моздок может быть частью истории Северной Осетии – и одновременно одним из ключевых мест русско-кабардинского столкновения XVIII века. Одно не уничтожает другое. И восстановление такого исторического знания вполне возможно уже сегодня, не ожидая каких-либо изменений границ или политических режимов.
5. Нальчик и Черкесск: две части одного пространства
На современной карте главным демографическим и институциональным центром восточных черкесов является Кабардино-Балкария. Но черкесы КБР и черкесы КЧР не разделены какой-то этнической пропастью: это части восточноадыгского массива, использующие единый черкесский язык, который имеет государственный статус в обеих республиках. Особенно хорошо искусственность слишком жёсткого деления показывает история бесленеевцев. Юлиус Клапрот ещё в начале XIX века писал: «Бесленеевцы и черкесы принадлежат к одному и тому же племени», отмечая также родство их княжеских домов с кабардинскими.
Однако современная политическая арифметика двух республик различается радикально. В КБР черкесы образуют большинство населения; в КЧР черкесы составляют лишь меньшинство, тогда как крупнейшей этнической группой являются карачаевцы, а значительные группы образуют русские, абазины и ногайцы. По переписи 2020 года доля карачаевцев в КЧР составляла около 44 процентов, тогда как черкесов – примерно одну восьмую населения. Поэтому копировать политическую модель КБР в Карачаево-Черкесии невозможно. Там любой долгосрочный черкесский проект требует не только самоорганизации, но и коалиций, договороспособности и способности убедительно показывать другим народам, что усиление черкесской культурной и общественной жизни не означает их ослабления.
КЧР поэтому нельзя воспринимать как маленькое приложение к «главной» черкесской республике. Это второй критически важный узел восточноадыгского присутствия на Центральном Кавказе – более слабый демографически, но стратегически очень значимый. Если черкесы КЧР будут существовать отдельно от более крупной черкесской среды в КБР, административная граница постепенно станет настоящей цивилизационной границей. Если же между Нальчиком, Черкесском и черкесскими аулами возникнет плотное культурное, интеллектуальное, образовательное и экономическое движение, тогда две республики смогут оставаться политически отдельными, но перестанут быть отдельными мирами. Нам представляется, что именно это и есть наиболее естественный первый этап восстановления центральнокавказской черкесской связности.
6. Объединение начинается не с карты
Из исторического родства довольно легко перейти к мысли об административном объединении КБР и КЧР. У этой идеи существует понятная логика: более крупная территория, два городских центра, увеличение экономического масштаба, восстановление части восточноадыгской связности. Но между исторической логикой и современной политической возможностью лежит огромная дистанция.
КЧР существует не только для черкесов. Для карачаевцев она является одной из главных форм собственной национальной субъектности; свои интересы и исторические страхи существуют у абазин, ногайцев, русских. Если черкесы представляют объединение как очевидное историческое благо, наши соседи вполне могут увидеть в том же самом проекте изменение демографического и политического баланса за их счёт. Объяснить им, что «бояться нечего», недостаточно. Страхи других народов – такой же политический факт, как и наши собственные.
Поэтому гораздо продуктивнее изменить постановку вопроса. Не «когда мы объединим КБР и КЧР?», а можем ли мы сначала создать пространство, в котором граница между ними перестанет разрывать черкесскую общественную жизнь? История самой Кабарды знает примеры, когда враждовавшие княжеские группировки договаривались «одним без других ничего не делать». Нам не нужно копировать политические формы XVIII века, но принцип остаётся понятным: плотность горизонтальных связей создаёт политический ресурс задолго до того, как появляется возможность изменить институты.
Сегодня формальное административное объединение двух республик не является практической задачей, но это вовсе не означает, что сама идея более тесного восточноадыгского пространства должна быть отложена в неопределённое будущее. Напротив, если политическая архитектура Северного Кавказа когда-нибудь существенно изменится, решающими окажутся не старые карты, заранее нарисованные энтузиастами, а существующие на тот момент отношения между людьми, институтами, городами и элитами. Исторические окна возможностей обычно открываются внезапно. Пользуются ими те, кто подошёл к моменту перемен уже связанным, организованным и способным договариваться.
7. Черкесская стратегия и интересы соседних народов
История Центрального Кавказа не позволяет строить серьёзную стратегию так, будто рядом с черкесами нет других народов со своей памятью, интересами и политической субъектностью. Черкесы КБР, балкарцы, карачаевцы, черкесы КЧР, абазины, ногайцы, осетины, ингуши и русские веками жили в тесном взаимодействии: союзы сменялись конфликтами, зависимость – освобождением от неё, периоды усиления одних народов – усилением других. Орбелиани, передавая представления своего времени о старой Кабарде, писал о зависимости от кабардинских князей части осетинских, ингушских, абазинских и бесленеевских обществ. Эти свидетельства надо знать, но превращать отношения XVIII века в политические требования XXI-го было бы столь же ошибочно, как и вообще вычёркивать их из истории.
Поэтому отношения с карачаевцами и балкарцами – один из главных показателей зрелости современной черкесской политики. Мы можем признавать исторический масштаб Кабарды и одновременно признавать балкарцев и карачаевцев со своими собственными правами, памятью и интересами. Точно так же признание современной карачаевской или балкарской субъектности не требует от черкесов забывать Кабарду, Пятигорье или черкесскую историю территорий нынешней КЧР.
По нашему мнению, основой здесь должно стать взаимное признание исторической реальности друг друга и поиск тех интересов, в которых усиление одного народа не требует ослабления другого. Для Центрального Кавказа, где все слишком тесно связаны территорией, экономикой и общей политической средой, это не проявление слабости, а необходимое условие долгосрочной устойчивости.
8. Поправки в Конституцию КБР: почему ослабление субъектности затрагивает и черкесов, и балкарцев
На этом фоне особенно важным становится спор вокруг Конституции Кабардино-Балкарии. В июне 2026 года парламент республики рассмотрел протест прокуратуры на ряд положений Конституции и создал рабочую группу для подготовки изменений. Среди спорных формулировок оказались положения о целостности территории, государственности республики и статусе её главы. При этом в доступной на официальном портале правовой информации действующей редакции Конституции по-прежнему содержится формула: «Целостность и неприкосновенность территории Кабардино-Балкарской Республики гарантируются».
Можно воспринимать происходящее исключительно как техническое приведение регионального законодательства в соответствие с федеральным. Юридически именно так вопрос и формулируется. Но политические институты состоят не только из реально исполнимых полномочий; они ещё и фиксируют представление сообщества о самом себе. Национальная республика – это не обычный район, которому случайно дали собственную Конституцию. КБР возникла как форма национально-территориальной институционализации прежде всего черкесского и балкарского народов внутри более крупного государства.
Мы уже обращались к этой теме в отдельном материале Центра стратегических исследований общественной организации «Хабзэ», где разбирали возможные последствия пересмотра соответствующих положений Конституции КБР и выражали обеспокоенность дальнейшим ослаблением республиканской субъектности. Для нас это не абстрактный юридический спор, а вопрос о том, насколько прочными останутся сами институциональные рамки, в которых существуют черкесская и балкарская национальная субъектность.
И здесь появляется важная точка совпадения интересов. Ослабление республиканской субъектности потенциально уменьшает институциональный вес не только черкесов. Балкарская политическая субъектность существует внутри той же оболочки. Поэтому мы считаем гораздо разумнее рассматривать защиту полномочий и особого статуса КБР не как проект «черкесы защищают Кабарду от всех остальных», а как возможный общий интерес двух титульных народов и вообще жителей республики. Именно способность сформулировать проблему таким образом отличает национальную стратегию от этнической мобилизации по каждому поводу.
9. Что прошлое Кабарды говорит о нашем будущем
Историческая Кабарда не оставила нам готовой политической программы. Попытка непосредственно перенести устройство княжеского общества XVIII века в современность выглядела бы абсурдно. Она оставила нечто более полезное – несколько вопросов, которые позволяют иначе увидеть сегодняшнее положение.
Первый касается пространства. Мы слишком легко начинаем мыслить границами КБР, будто история черкесов Кабарды происходила внутри контура современной республики. Но сама Кабарда напоминает, что Центральный Кавказ является системой взаимосвязанных зон. Нальчик трудно до конца понять без Пятигорья и дорог на север; Пятигорье – без истории Кабарды; Моздок – без борьбы за Терек; КБР – без КЧР; Центральный Кавказ – без направлений через Главный хребет.
Второй вопрос – связность. Сила исторической Кабарды заключалась не только в том, что она занимала много земли. Она связывала пространства: степь с горами, запад с востоком, местные общества с внешними державами. И в этом есть очень современный урок. В XXI веке влияние не обязательно означает административное владение. Территория может находиться вне твоей республики, но оставаться частью твоей исторической памяти, научного интереса, экономических связей и общественного присутствия. Нам не требуется менять границы Ставропольского края, чтобы Пятигорье перестало быть белым пятном черкесского сознания.
Третий вопрос – масштаб. Будущее черкесов нельзя сводить к одной КБР, но и рассматривать каждый практический вопрос сразу в масштабе всей мировой Черкесии тоже не имеет смысла. Есть ещё Центральный Кавказ – пространство, где черкесы живут рядом с другими народами, где находятся КБР и КЧР, Пятигорье (Ставропольский край) и соседние территории и где решается значительная часть наших повседневных и долгосрочных интересов. К стратегическому положению черкесов на Кавказе в целом – преимуществам и уязвимостям нашей географии, отношениям с соседними народами, положению между западной и центральной частями региона и возможным ролям черкесского фактора – мы ещё отдельно вернёмся в следующей статье цикла. Здесь достаточно отметить: историческая Кабарда позволяет увидеть этот уровень гораздо яснее.
10. Что значит вернуть связность на практике
Если убрать стандартный набор рекомендаций о языке, молодёжи, бизнесе, диаспоре и культуре, которые уже неоднократно звучали в предыдущих статьях нашего цикла, остаётся несколько задач, вытекающих именно из черкесской и центральнокавказской специфики.
Первая – восстановить историческую карту как систему данных, а не как плакат. В 1744 году российский геодезист Степан Чичагов уже составлял «Табель Большой и Малой Кабарды деревням и знатным местам». Сегодня можно сделать несравнимо больше: цифровой исторический атлас с послойными картами XV, XVI, XVII, XVIII и XIX веков, поселениями, княжескими владениями, топонимами, пастбищами, дорогами, крепостями, местами сражений, миграциями и изменением этнического расселения. Причём рядом с каждым спорным участком должно быть указано: что известно точно, что является реконструкцией, а где существуют конкурирующие версии. Такая карта была бы полезна, потому что выдерживала бы разговор с профессиональным историком.
Вторая задача – исследовать ось Нальчик – Черкесск как отдельную систему. Не просто проводить ещё один фестиваль дружбы, а буквально инвентаризировать связи: какие организации двух городов сотрудничают; насколько пересекаются университеты и интеллектуальные круги; где существуют административные барьеры; какие семьи, предприниматели и общественные сети уже связывают обе территории; какие институты дублируются; где черкесы КЧР испытывают дефицит доступа к более крупной черкесской культурной и образовательной среде Кабарды. То есть сначала следует понять реальную плотность связей. Потом усиливать слабые места.
Третья задача – переосмыслить Пятигорье, Ставропольский край и Моздок как пространства многослойной памяти. Добиваться того, чтобы из их истории невозможно было удалить черкесский слой. Монографии, исторические маршруты, документальные фильмы, архивные проекты, восстановление старой топонимики в научном обороте, карты черкесских поселений, история Моздокской линии – всё это возвращает присутствие народа в памяти пространства без конфликта с современными жителями. И это задача, которую можно начинать решать уже сейчас.
И четвёртая задача особенно актуальна сегодня: сделать вопрос республиканской субъектности КБР общей кабардино-балкарской темой. Если любой разговор о статусе республики автоматически становится разговором только черкесских национальных активистов, политическая база такого проекта будет узкой. Если же удастся показать, что сохранение сильных республиканских институтов защищает интересы обоих титульных народов, возникает гораздо более устойчивая конструкция. Это как раз тот случай, когда история Кабарды полезнее не как набор претензий, а как урок коалиционной политики.
11. Главный урок Кабарды
Историческая Кабарда важна для нас не потому, что необходимо восстановить XVIII век. И не потому, что чем шире мы нарисуем её на старой карте, тем сильнее станет современный черкесский народ. Её значение гораздо серьёзнее. Кабарда показывает, что черкесы когда-то были не периферией Кавказа, зажатой между чужими центрами силы, а одним из субъектов его центральной политики: с ними заключали союзы, против них собирали армии, их участие учитывали Москва, Варшава, Тегеран, Бахчисарай и Стамбул, а соседние общества строили свои отношения с учётом кабардинской силы. Нам нет необходимости это преувеличивать. Достаточно просто не забывать.
Но в истории Кабарды есть и предупреждение. Военная репутация не спасла её от системного противника. Храбрость не компенсировала демографические потери. Знатные княжеские роды не создали единого государства. Умение маневрировать между великими державами работало, пока великих держав было несколько и ни одна не могла полностью контролировать Центральный Кавказ. Когда Россия получила возможность последовательно превращать крепость в линию, линию – в дорогу, дорогу – в поселение, а поселение – в администрацию, старый политический механизм Кабарды начал проигрывать инфраструктуре. Потом пришли война, чума, миграция и административное расчленение.
И всё же Кабарда не исчезла. После демографической катастрофы XIX века черкесы Кабарды восстановили численность; после уничтожения старой княжеской системы сохранили язык, память и название; после многочисленных перекроек карты Кабарда вновь появилась в XX веке в форме национальной автономии, а затем республики. Для нашего народа это само по себе немало.
Поэтому вопрос сегодня звучит не так: «Как вернуть утраченную Кабарду?»
Он звучит иначе: как восстановить связность народа и пространства, не пытаясь повернуть историю назад?
Историческая Кабарда была сильна потому, что находилась в центре коммуникаций Кавказа и умела превращать географию в политическое значение. Нам представляется, что именно здесь находится самый полезный для нас урок. Память о Кабарде не должна оставаться только памятью о потерянном величии и поражении. Она может стать источником более широкого взгляда на собственное положение, способности снова видеть Центральный Кавказ как связное пространство и понимать, где проходят наши реальные возможности.
Будущее центральнокавказских черкесов будет зависеть не столько от того, сколько старых границ мы сумеем вспомнить, сколько от того, сколько разорванных связей сумеем восстановить – и сколько новых создать.
Адыгэ лъэпкъыр псэущ!
Центр стратегических исследований черкесской общественно-политической организации «Хабзэ».