Черкесия как западный ключ Кавказа

О будущем Северного Кавказа говорят давно и по-разному. Одни представляют его дальнейшее развитие внутри России — при нынешнем устройстве или при более глубокой федерализации страны. Другие рассуждают о независимых национальных государствах. В эмиграционной среде существуют проекты кавказских союзов и конфедераций, время от времени вспоминается опыт Горской республики. Религиозно-политические движения предлагают собственные модели, вплоть до устройства региона на наднациональной исламской основе.

Сегодня никто не может уверенно сказать, какой из этих сценариев окажется ближе к реальности. Мы можем оценивать проекты через вероятность и понимать, какие ресурсы будут иметь значение при каждом из них. В частности, вероятность создания некоего единого теократического государства на Кавказе представляется самой минимальной. Лично мы верим в возрождение Черкесии. Однако, по нашему мнению, в среднесрочной перспективе значительно вероятнее сохранение Северного Кавказа в составе России.

Под среднесрочной перспективой здесь мы понимаем примерно ближайшие пять-десять лет — тот горизонт, на котором ещё имеет смысл исходить из существующих институтов, баланса сил и наблюдаемых тенденций. Но история не раз показывала, что политические конструкции могут меняться быстрее, чем ожидают даже специалисты.

Поэтому разумнее обсуждать не пророчество о неизбежном распаде России, а другой вопрос. Если в какой-то момент устройство российского государства серьёзно изменится — через федерализацию, ослабление центра, суверенизацию регионов или иной кризис, — что будет определять жизнеспособность Северного Кавказа? Какие территории, народы, коммуникации и связи с внешним миром окажутся системообразующими? Именно здесь возникает тема Черкесии.

Эта статья завершает наш цикл о черкесской географии. В первом материале мы говорили о Причерноморской Черкесии, Шапсугии и побережье. Затем — об Адыгее и Кубани, западной и равнинной части исторического черкесского пространства. Наконец, в статье о Кабарде, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии мы попытались показать другое измерение: черкесская география не заканчивается у моря, она глубоко входит в Центральный Кавказ.

Теперь имеет смысл собрать эти фрагменты воедино. Для нас это не просто географическое упражнение. За территориями стоят история нашего народа, его утраты, сохранившиеся части родины, диаспора и возможность будущего. Нам, черкесам, важно смотреть на Черкесию не только через то, что было утрачено в XIX веке, но и через то, что сохранилось и ещё может быть превращено в политический, интеллектуальный и экономический ресурс.

Есть известная и одновременно спорная формула: без Черкесии свобода Северного Кавказа невозможна. В буквальном смысле она слишком категорична. Чечня теоретически может стать самостоятельным государством без восстановления исторической Черкесии. То же можно сказать о Дагестане или Ингушетии. Но если спросить иначе — может ли Северный Кавказ без сильного черкесского западного пространства получить устойчивую и способную к самостоятельному манёвру систему, — ответ уже не столь очевиден.

Кавказ надо видеть не как набор республик

Мы привыкли смотреть на административную карту. На ней есть Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Чечня, Дагестан, Северная Осетия, Ингушетия, Адыгея, Краснодарский и Ставропольский края. Такая карта полезна чиновнику, но стратегу её недостаточно. Административные границы значительно моложе самой географии и меняются быстрее неё.

Физическая карта показывает другую систему. Большой Кавказ протянулся примерно на 1100 километров от района Таманского полуострова и Анапы до Апшерона. С одной стороны — Чёрное море, с другой — Каспий; севернее лежат Кубанская и Терско-Кумская равнины, южнее — Закавказье. Кавказский хребет одновременно разделяет эти пространства и связывает их через ограниченное число проходов и коммуникационных направлений.

Как нам кажется, именно здесь находится ключ к пониманию черкесской географии. Историческая Черкесия располагается на одном из важнейших перекрёстков Кавказа — между Черноморьем, Кубанской равниной, предгорьями и Центральным Кавказом. Через западные районы Кавказ соприкасается с морем, через равнину — с Кубанью и степными пространствами, через Кабарду и прилегающие территории — с внутренней глубиной Центрального Кавказа.

Поэтому понятие «западные ворота» передаёт лишь часть картины. Черкесское пространство — это пересечение нескольких направлений, каждое из которых имеет собственное экономическое, политическое и стратегическое значение. Именно вместе они объясняют, почему черкесский вопрос невозможно свести ни к побережью, ни к современным административным границам трёх республик.

Вопрос не в море, а в свободе выбора

Самый простой аргумент звучит так: Северному Кавказу нужен выход к Чёрному морю. Он верен, но недостаточен.

Выход к морю сам по себе не гарантирует ни независимости, ни богатства, ни безопасности. Чёрное море тоже не является абсолютно свободным пространством: путь из него в Средиземноморье проходит через Босфор, Мраморное море и Дарданеллы. Дагестан имеет Каспий и через него способен взаимодействовать с Азербайджаном, Казахстаном, Туркменистаном и Ираном. Существуют маршруты через Южный Кавказ.

Главное преимущество западного направления в другом: оно создаёт пространство стратегического выбора.

Чем меньше у государства путей снабжения, внешней торговли и связи с внешним миром, тем легче оказывать на него давление. Небольшая страна, почти полностью зависящая от одного соседа, неизбежно учитывает его волю. Можно ли всерьёз говорить о полной стратегической свободе, если торговля, транспорт и внешние связи зависят от одного-единственного направления?

Западный Кавказ добавляет Северному Кавказу ещё одно крупное направление — не вместо каспийского, российского или южнокавказского, а наряду с ними. Для нашего народа это особенно важно ещё и потому, что путь из Чёрного моря к Средиземноморье проходит через Турцию, где находится крупнейшая часть зарубежной черкесской диаспоры. Здесь совпадают два ресурса — географический и человеческий. В любой долгосрочной системе связей между Западным Кавказом и Турцией черкесский фактор трудно будет полностью игнорировать: слишком велики исторические, семейные, культурные и общественные связи по обе стороны моря.

Это, конечно, не означает, что черкесы способны диктовать Анкаре её политику. Но наличие крупнейшей диаспоры именно в стране, через которую продолжается черноморское направление, объективно расширяет возможности черкесского мира.

Та же логика действует в экономике. Если посмотреть на историческое черкесское пространство через современную экономическую географию, заметна цепочка: Черноморское побережье — Кубань — предгорья — Центральный Кавказ — внутренние районы Северного Кавказа. При соответствующей инфраструктуре это потенциальный транзитный пояс.

География сама по себе экономику не создаёт. Порт без дорог, железнодорожных связей, капитала и безопасности мало что даёт. Но положение региона задаёт диапазон возможного. Для внутренних районов Северного Кавказа западное направление может означать дополнительный доступ к черноморской торговле, Турции и далее Средиземноморью; для самого черкесского пространства — возможность находиться не на периферии, а на пересечении потоков.

XIX век: почему побережье так беспокоило империю

Значение этого положения хорошо понимали ещё в XIX веке.

После Адрианопольского мира 1829 года Россия считала, что договор закрепил её права на значительную часть восточного побережья Чёрного моря. Однако сами черкесские общества участниками соглашения не являлись, а дипломатические притязания и реальный контроль были разными вещами. Значительная часть Западного Кавказа продолжала сопротивление, а море оставалось каналом внешних контактов.

Отсюда и международная составляющая черкесского вопроса. Сефербий Занеко ещё в 1830-е годы пытался соединить сопротивление внутри Черкесии с внешней политикой — прежде всего с Османской империей и Британией. Британец Дэвид Уркварт увидел в Черкесии элемент более широкого противостояния российскому продвижению к Чёрному морю и на Ближний Восток. В регион приехали Джеймс Станислаус Белл, Джон Лонгворт и другие путешественники и политические деятели.

Уркварт явно романтизировал черкесов и переоценивал возможности Британии. Но именно его деятельность показывает, насколько быстро география превращала местный конфликт в международный сюжет.

Особенно хорошо это видно по истории шхуны Vixen. В 1836 году российские силы задержали британское судно у черкесского побережья. Уже в 1837 году дело обсуждалось в Палате общин: британские депутаты спорили о российской блокаде, статусе Черкесии и торговле с побережьем.

Британия не собиралась освобождать Черкесию. Важен другой факт: наличие побережья мешало полностью изолировать войну от внешнего мира. К черкесскому берегу могли приходить иностранные суда, происходящее попадало в европейскую прессу и парламенты, Россия была вынуждена учитывать международную сторону проблемы. Вероятно, именно здесь лучше всего видно, почему море имело для Черкесии не только хозяйственное, но и политическое значение.

Для нас эта история важна ещё и потому, что возвращает ощущение масштаба собственной истории: Черкесия XIX века была не неизвестной окраиной с локальной войной. Её судьба обсуждалась дипломатами, военными, журналистами и парламентариями крупнейших держав своего времени.

Что понимали русские стратеги

Ещё убедительнее посмотреть на проблему глазами противоположной стороны.

Русский генерал и военный публицист Ростислав Фадеев рассматривал Кавказ как один из ключей к южной стратегии империи. Его формулировка была предельно откровенной: государство, опирающееся одновременно на Чёрное и Каспийское моря, не может быть безразлично к Кавказскому перешейку, который, по его словам, «командует этими морями». Из контроля над Кавказом Фадеев выводил безопасность южной границы России и расширение российского влияния в Азии.

Мы приводим этот имперский взгляд не как универсальную истину, а как свидетельство того, какое значение этому пространству придавала победившая сторона.

После пленения Шамиля в 1859 году российская армия смогла значительно увеличить давление на Западный Кавказ (Черкесию). В 1860-е годы вопрос стоял уже о способе окончательного изменения военно-политической ситуации во всём регионе. Генерал Николай Евдокимов стал одной из ключевых фигур этой последней стадии. В записке от 5 сентября 1862 года он называл выселение черкесских обществ из гор на равнину и в Османскую империю делом «особой государственной важности», связывая его с окончанием войны, усмирением и колонизацией Западного Кавказа (Черкесии).

Как нам представляется, вывод здесь достаточно ясен: Российская империя стремилась не просто разгромить несколько горских обществ, а перестроить пространство так, чтобы западный фланг Кавказа больше не функционировал как независимая территория, связанная с внешним миром.

Политические условия XIX века нельзя механически переносить в XXI век. Но география меняется значительно медленнее режимов.

Военная устойчивость: проблема не только во вторжении

Военная устойчивость небольшого государства или союза определяется не только количеством солдат и оружия. Не менее важны пространство, коммуникации и возможность не позволить противнику изолировать отдельные районы.

Горы дают серьёзные оборонительные преимущества, но одновременно ограничивают движение. Несколько перекрытых направлений способны превратить естественную крепость в ловушку. Поэтому в возможной будущей северокавказской системе черкесское пространство добавляло бы стратегическую глубину: связи между горами и равниной, внутренними районами и побережьем, Центральным и Западным Кавказом. Для малого политического образования опасна не только оккупация. Иногда достаточно перекрыть снабжение, торговлю и ключевые коммуникации.

Современная война устроена совсем не так, как Русско-Кавказская война XVIII–XIX веков. Но общий принцип остаётся: чем меньше у системы независимых каналов связи и пространства для манёвра, тем легче навязать ей чужие условия.

Не иерархия народов, а взаимная незаменимость

Раньше мы пытались сформулировать красивую схему: Чечня — политическая воля и опыт сопротивления, Дагестан — Каспий и восточные ворота, Черкесия — Чёрное море и западные ворота. Теперь нам эта схема кажется слишком аккуратной.

Народы не являются деталями механизма, изготовленными под одну функцию. Чечня — это не только война. Дагестан — далеко не только Каспий, а Черкесия не сводится к побережью. Важнее другое: эти элементы нельзя полностью заменить друг другом.

Дагестанский выход к Каспию не воспроизводит черноморское направление. Западный Кавказ не заменяет Дагестан с его каспийскими и азербайджанскими связями. Чеченское пространство имеет собственный политический, человеческий и исторический ресурс. То же относится к Осетии, Ингушетии, карачаевцам и балкарцам, Грузии, Азербайджану, Абхазии.

В предыдущих материалах цикла Центр стратегических исследований при общественной организации «Хабзэ» последовательно рассматривал Причерноморье, Адыгею и Кубань, а затем Кабарду и Центральный Кавказ как части одной более широкой географической системы. Настоящая статья сводит эти наблюдения воедино.

Для нашего народа здесь есть и важная позитивная сторона. Несмотря на катастрофу XVIII–XIX веков, административное дробление и огромный масштаб диаспоры, черкесский фактор не исчез. Сохранился народ, территории компактного проживания, республики, язык, историческая память и связи с внешним миром. Это далеко не всё, что было когда-то, но и совсем не мало.

В политике необязательно быть самым сильным, чтобы иметь системное значение. Малые народы редко могут навязать остальным собственный порядок, но иногда занимают такое положение, при котором долговременная система не способна устойчиво работать против их основных интересов.

Поэтому нам, черкесам, важнее не объявлять себя гегемонами Кавказа, а добиться такой внутренней связности, институциональной зрелости и качества отношений с соседями, при которых станет очевидно: проекты, учитывающие законные черкесские интересы, устойчивее проектов, построенных против них.

Диаспора: поражение, изменившее географию народа

Нельзя говорить о стратегическом положении черкесов, ограничиваясь Кавказом. Массовое переселение и изгнание XIX века разрушили прежнюю территориальную структуру народа. Большие черкесские сообщества возникли в Османской империи, а затем в современной Турции, Иордании, Сирии и других странах.

Здесь возникает горький исторический парадокс. Поражение лишило черкесов большей части прежней территориальной цельности, но одновременно сделало народ транснациональным.

Сегодня черкесский мир существует сразу в двух измерениях: Кавказ — земля, язык, население республик и историческая территория — и внешняя сеть людей, семей и организаций, распределённых по нескольким государствам. Поэтому выражение «диаспора — наш ресурс» само по себе мало что объясняет. Ресурс состоит не просто в численности, а в том, в какие общества эти люди встроены.

Особенно важна Турция. За полтора столетия черкесские общины стали частью турецкого общества, армии, бюрократии, бизнеса, академической среды и культуры. Разные поколения диаспоры по-разному относились к исторической родине, ассимиляции и репатриации, но существование столь крупного сообщества создаёт человеческий мост между Кавказом и важнейшей черноморской державой.

При этом происхождение ещё не создаёт «черкесского лобби». Генерал черкесского происхождения прежде всего служит своему государству, политик действует внутри своей партии, бизнесмен преследует свои интересы. Возможно, мы вообще слишком часто измеряем силу диаспоры численностью, на практике гораздо важнее качество связей, которыми она располагает.

Реальный потенциал лежит в доступе — к языкам, университетам, СМИ, парламентской политике, бизнесу, государственным учреждениям, экспертной среде и международным организациям. При хорошей организации это может превращаться в инвестиции, исследования, международную адвокацию, образовательные программы и политическое лоббирование. У нашего народа уже существует международная человеческая инфраструктура. Её не нужно создавать с нуля.

Но диаспора должна усиливать субъектность родины, а не заменять её. Люди в Нальчике, Майкопе, Черкесске или черкесских аулах Краснодарского края будут непосредственно нести последствия решений о будущем Кавказа. Поэтому внешние сообщества разумнее видеть как усилитель возможностей исторической родины.

Кавказская интеграция: сначала вопрос легитимности

В разговорах о будущем Кавказа периодически возникает соблазн сразу нарисовать наднациональную конструкцию: новую Горскую республику, Кавказскую конфедерацию, единое государство или религиозно-политический союз.

Мы бы отнеслись к таким проектам осторожно. Не потому, что интеграция не нужна. Напротив, без тесного сотрудничества ни одна небольшая северокавказская территория не получает достаточной устойчивости. Но возникает более важный вопрос: кто именно и на каком основании получает право решать за десятки народов, каким должно быть их общее будущее?

Если новую Горскую республику провозгласит группа эмигрантских политиков, почему черкесы, чеченцы, осетины или дагестанцы обязаны считать её своей? Если вооружённая организация объявит весь Кавказ единым исламским государством, почему военная победа должна давать ей право определять судьбу всех народов? И даже очень продуманный проект конфедерации, созданный интеллектуалами, ещё не получает от этого общественной легитимности.

Для нас, черкесов, общекавказская идея не может быть заменой собственной политической субъектности. Нам представляется разумным обратный порядок: сначала народ получает возможность свободно определить своё политическое положение и сформировать легитимное представительство. Затем такие субъекты договариваются о том, какие полномочия они готовы осуществлять совместно — оборону, рынок, свободное передвижение, инфраструктуру, внешнеполитическую координацию.

Историческая Горская республика 1918–1920 годов заслуживает изучения как попытка северокавказского объединения. Но она не является готовой конституцией XXI века. Интеграция прочнее тогда, когда в неё входят субъекты, способные сказать и «да», и «нет».

Горизонтальные договорённости важнее общего врага

Российская государственная система исторически получала на Кавказе серьёзное преимущество из-за раздробленности региона.

Не следует объяснять каждую административную границу тайным планом Москвы. Границы менялись под воздействием множества обстоятельств, а конфликты между кавказскими народами далеко не всегда были созданы извне. Но политический эффект очевиден: черкесское население разделено между несколькими субъектами, карачаево-черкесские и кабардино-балкарские отношения имеют собственное историческое наследие, между ингушами и осетинами существует тяжёлый территориальный конфликт, у республик разные элиты, бюджеты и хозяйственные интересы.

В такой системе Москва становится не просто властью сверху, а арбитром. И арбитр особенно нужен тогда, когда игроки не доверяют друг другу.

Поэтому нас настораживает идея, что будущему Кавказу достаточно общего противника, чтобы автоматически объединиться. Мы думаем, что именно здесь находится один из самых неприятных, но неизбежных вопросов будущего Кавказа. Если исчезнет внешняя сила, которая десятилетиями выступала окончательным судьёй, старые вопросы никуда не денутся: безопасность меньшинств, смешанные территории, собственность, границы, беженцы, вода, дороги, энергетика.

Подготовка к будущему поэтому состоит не столько в культивировании общей неприязни к России, сколько в создании горизонтальных правил между самими народами Кавказа. Для нашего народа это особенно важно. Черкесский проект, которого боятся все соседи, стратегически слаб. Проект, в котором соседи начинают видеть собственную выгоду, — совсем другое дело.

Где проходит предел исторического права

Историческая Черкесия XIX века и Северо-Западный Кавказ XXI века — не одна и та же социальная реальность.

На бывших черкесских землях существуют крупные города, инфраструктура, предприятия, частная собственность. Там поколениями живут миллионы людей разных национальностей, и для большинства из них эта земля тоже является домом. Поэтому старая карта может быть доказательством исторической памяти, но не готовым административным планом. Если современная черкесская политическая мысль хочет выйти из пространства национальной публицистики в пространство реальной политики, нам придётся отвечать не только на вопрос «что с нами произошло?», но и на другой: какой порядок мы предлагаем людям, которые живут здесь сегодня?

Нашему народу важно понимать: право на память, язык, возвращение, политическое представительство и обсуждение собственного будущего не требует отрицания прав другого населения. Способность предложить гарантии другим — один из признаков политической зрелости.

Что действительно нужно создавать

Наверное, здесь стоит на время отложить большие карты и громкие проекты и спросить себя о более простых вещах.

Мы видим ситуацию несколько иначе: черкесам сегодня меньше всего нужен ещё один грандиозный проект государства на карте. Не потому, что вопрос о государственности навсегда закрыт. Просто карта — последний этаж.

Первый приоритет — знание собственного ресурса: демография, экономика, земельные отношения, инфраструктура, миграция, профессиональные кадры, общественные организации, состояние языка, структура диаспоры, связи между республиками. Политический субъект начинается со способности понимать самого себя без мифологии.

Второй — связность. Между Кабардино-Балкарией, Карачаево-Черкесией, Адыгеей, шапсугским населением Краснодарского края и диаспорой существуют многочисленные контакты, но это ещё не единая институциональная среда. Нужны профессиональные и образовательные сети, исследовательские проекты, медиа, экономические связи, обмен экспертами.

Третий — отношения с соседями. Не ритуальные заявления о братстве народов Кавказа, а обсуждение тех вопросов, на которых союзы обычно ломаются: территории, меньшинства, безопасность, собственность, языковые права, транзит.

И здесь мы приходим к главному. Почему другие народы Кавказа вообще должны быть заинтересованы в сильном черкесском субъекте?

Ссылки на историю для этого недостаточно. Чеченцу, дагестанцу, осетину или ингушу нужно понимать, что он от этого получает: дополнительное внешнее направление, более устойчивый западный фланг, транзитные возможности, доступ к международной черкесской сети, партнёра, заинтересованного в общих правилах и в том, чтобы ни одна внешняя держава не стала единственным хозяином Кавказа.

По нашему мнению, этот вопрос гораздо полезнее привычного требования просто признать историческую значимость черкесов. Тогда наша субъектность перестаёт быть исключительно внутренним национальным требованием и становится частью интересов других.

Зрелая стратегия малого народа, по нашему мнению, состоит не в том, чтобы доказывать всем свою незаменимость, а в создании такой системы взаимных выгод, при которой окружающим становится невыгодно твоё ослабление. Таково искусство политики.

И здесь хочется добавить более личную мысль. Нам, черкесам, не нужно каждый раз начинать разговор о себе с поражения. Да, современная география народа во многом является результатом катастрофы XIX века. Народ разделён, значительная его часть живёт вне родины, язык и демография вызывают тревогу. Но сохранились Кабарда и Адыгея, черкесское присутствие в Карачаево-Черкесии и на Черноморском побережье, огромная диаспора, историческая память и само имя Черкесии.

Этого достаточно, чтобы смотреть вперёд не только с тревогой. Нельзя всё время жить в травме.

Западный ключ

Теперь можно вернуться к формуле, с которой мы начали.

Возможна ли независимая Чечня без Черкесии? Да. Возможен ли самостоятельный Дагестан? Теоретически тоже. Но вопрос этой статьи не в том, способен ли каждый народ поднять собственный флаг.

Вопрос в качестве всей системы.

Слабый черкесский фактор означает менее связный западный Кавказ, меньше внешних возможностей и больше причин для того, чтобы какая-либо внешняя сила снова стала незаменимым арбитром. Сильный черкесский фактор не решает всех проблем, но меняет баланс возможностей.

Именно поэтому мы и рассматриваем Черкесию как один из западных ключей Кавказа.

Не единственный ключ и не центр, вокруг которого обязаны вращаться остальные. Как вы помните, мы начинали этот цикл с Причерноморья, затем прошли через Адыгею и Кубань к Кабарде и Центральному Кавказу. Если посмотреть теперь на всё пространство целиком, становится заметно то, что хуже видно в каждой отдельной статье: черкесская география соединяет море, равнину, предгорья, центральнокавказское пространство и огромную внешнюю диаспору.

Это потенциально сильная позиция. Но историческая территория не создаёт влияние автоматически, большая диаспора не становится лобби сама собой, удобная география бесполезна без экономики, а память не заменяет институтов.

Поэтому нам всё меньше нравится вопрос: «Почему Кавказ должен считаться с черкесами?»

Лучше спросить иначе: что должны сделать мы, черкесы, чтобы ни одну серьёзную конструкцию Кавказа действительно нельзя было построить без нашего участия?

Ответ не в попытке стать сильнее всех соседей. Нам нужно стать достаточно организованными, полезными, договороспособными и связанными с внешним миром, чтобы сильная Черкесия отвечала интересам не только нашего народа.

Тогда место за столом не придётся выпрашивать. Оно станет следствием самой конструкции.

Возможно, именно так и стоит смотреть на наше положение сегодня: без самообмана, но и без привычки видеть в собственной истории только поражение.

История оставила черкесам тяжёлое наследие, но вместе с ним — важнейшее географическое положение, живой народ, большую диаспору и возможность вновь превратить разорванные части собственного пространства в систему связей.

Мы верим в возрождение Черкесии не потому, что история обязана вернуть нам утраченное — история вообще никому ничего не обязана. Мы верим в него потому, что у нашего народа всё ещё есть территория, талантливые и трудолюбивые люди, национальная память, а также связи и ресурсы, из которых это будущее можно строить.

Адыгэ лъэпкъыр псэущ!

Центр стратегических исследований черкесской общественно-политической организации «Хабзэ»