Черкесский мир и Европа: сотрудничество на основе взаимных интересов

От внутренней стратегии — к внешней

В предыдущих статьях этого цикла мы постепенно двигались от географии к стратегии: говорили об исторической родине, положении черкесов на Кавказе, Причерноморье, Кабарде, внутренних ресурсах нашего народа и тех возможностях, которые способны укреплять его в долгосрочной перспективе. Следующий шаг здесь естественен. Если мы пытаемся заново увидеть собственное пространство, понять его сильные и уязвимые стороны и определить, что необходимо укреплять внутри, возникает следующий вопрос: как представлять, защищать и продвигать эти интересы вовне?

Первоначально этот текст задумывался как обзор отношений черкесского мира и Европы. Но очень быстро стало ясно, что образование, репатриация, международное представительство, Причерноморье, подготовка специалистов и участие в обсуждении будущего Кавказа сводятся к более общей теме: черкесскому миру нужна собственная внешняя стратегия. Не набор случайных контактов, не надежда на доброжелательность отдельных политиков и не поиск нового покровителя, а система, исходящая из наших интересов и способная переживать смену правительств, союзов и международной конъюнктуры.

Черкесский мир существует одновременно в нескольких государственных и культурных пространствах. Историческая родина находится на Северном Кавказе; крупнейшая часть диаспоры живёт в Турции; значительные общины существуют на Ближнем Востоке, в Европе и Северной Америке. Это расселение возникло как следствие национальной катастрофы XIX века, но в современном мире оно может стать и ресурсом. При наличии институтов один народ получает доступ сразу к нескольким политическим, академическим, экономическим и общественным пространствам.

Поэтому разговор о Европе для нас начинается не с вопроса: «кто готов нас поддержать?» Начинать следует с другого: чего добивается сам черкесский мир, каких возможностей ему не хватает и где находятся партнёры, с которыми совпадает хотя бы часть наших интересов. Нам нужны сохранение языка и культуры, развитие исторической родины, расширение возможностей репатриации, профессиональные кадры, сильные институты, участие в решениях, затрагивающих наши земли и сообщества, и способность самостоятельно говорить с внешним миром. Европейское направление имеет смысл постольку, поскольку помогает превращать эти задачи в долгосрочные возможности.

Центр стратегических исследований при общественно-политической организации «Хабзэ» исходит из простой позиции: у России есть свои интересы, у Турции — свои, у европейских государств и институтов — свои. У черкесов тоже должны быть собственные интересы и собственная стратегия. Политика начинается не там, где нам обещают сочувствие, а там, где мы способны определить свою цель, понять интерес другой стороны и найти реальное пересечение, не растворяя одно в другом.

Европа не вместо России или Турции, а как дополнительная опора

Черкесская внешняя стратегия не должна строиться как выбор между Москвой, Анкарой и Брюсселем. Такой выбор снова помещает нас внутрь чужой игры. Нам важнее другое — диверсификация политических опор, каналов коммуникации, экспертных связей, источников финансирования и международных партнёров.

Турция занимает исключительное место в зарубежном черкесском мире. Здесь живёт крупнейшая часть диаспоры; точной современной статистики нет, однако независимые оценки говорят о миллионах людей черкесского происхождения. Турция дала приют предкам огромной части нашего народа, а семейные, культурные и организационные связи с ней имеют для нас фундаментальное значение. Но из этого не следует, что интересы турецкого государства и черкесского народа автоматически совпадают. Анкара, как и любое государство, будет прежде всего исходить из собственной безопасности, торговли, отношений с Россией, положения в Черноморском регионе, энергетики и регионального баланса сил. Это нормально: так действует государственная политика.

Та же логика относится к России. Российское государство определяет Кавказ исходя из собственных представлений о территориальной целостности, безопасности, управлении регионами, инфраструктуре и внешней политике. Было бы наивно ожидать, что оно само станет международно актуализировать вопросы, которые могут расширять автономную субъектность черкесского мира, — репатриацию, исторические права на территорию, особое участие в судьбе Причерноморья или международное представительство.

Но именно поэтому нам нельзя оставаться в зависимости от любого одного внешнего центра. Если слишком большая часть черкесских контактов, ресурсов и возможностей проходит через одну страну, изменение её внутренней политики или отношений с Россией немедленно сужает пространство нашего выбора. Это не аргумент против Турции, России или Европы. Это аргумент против монополии любого партнёра на нашу внешнюю коммуникацию.

Европа в такой системе нужна не как новый покровитель. Она нужна как ещё одно самостоятельное пространство, где существуют университеты, парламенты, исследовательские центры, муниципалитеты, правозащитные механизмы, фонды, редакции, профессиональные сообщества и государственные институты. Через них можно переводить черкесские темы из внутреннего разговора в международный экспертный и политический оборот. Чем больше таких каналов, тем труднее судьбу народа свести к отношениям с одним государством-посредником.

Мы не должны менять одного покровителя на другого. Наша задача — постепенно выйти из самой модели покровительства.

География, которая переживает политические режимы

Чтобы понять, почему черкесская тема вообще может иметь международное значение, нужно на время отойти от собственно черкесского вопроса и посмотреть на Кавказ с точки зрения политической географии.

В мировой политике значение территории определяется не только её населением или площадью. Иногда небольшой участок пространства важнее огромной территории, потому что через него проходит поток, который трудно перенаправить. Морской пролив, горный проход, порт, железнодорожный узел, трубопровод или участок дороги становятся стратегическими потому, что соединяют крупные пространства и сокращают стоимость перемещения людей, товаров, энергии, данных или военной силы.

Так появляются коридоры, узлы и узкие места. Коридор связывает пространства. Узел соединяет несколько направлений. Узкое место — chokepoint [чоукпойнт] — приобретает особую ценность там, где альтернативы ограничены, дороже или медленнее. Чем выше стоимость обхода, тем больше политическая цена контроля, доступа и устойчивости такого участка.

Кавказ — классическое пространство подобной географии. Большой Кавказский хребет одновременно разделяет и связывает север и юг. Чёрное и Каспийское моря задают западную и восточную рамку. Южный Кавказ открывает направления к Турции, Ирану и далее на Ближний Восток; Каспий — к Центральной Азии; северная сторона выходит к российскому и более широкому евразийскому пространству. Поэтому транспортные линии, горные проходы, побережье и инфраструктурные узлы здесь неизбежно приобретают значение, выходящее далеко за пределы местной экономики.

Современный Южный Кавказ даёт наглядные примеры. Южный газовый коридор соединяет каспийское сырьё с европейским рынком через Азербайджан, Грузию, Турцию, Грецию, Албанию и Адриатику. Сам маршрут становится предметом большой политики, потому что означает диверсификацию поставок, инфраструктурную зависимость, инвестиции, безопасность и долгосрочные обязательства государств. Аналогичная логика проявляется вокруг маршрута через юг Армении, получившего в 2025–2026 годах новый международный формат TRIPP [трипп]: спор идёт не о нескольких десятках километров дороги как таковых, а о том, кто и на каких условиях получает связь между Азербайджаном, Нахичеванью и более широкими транскаспийскими маршрутами. Коридор становится политическим объектом потому, что соединяет более крупные пространства.

Новая стратегия Европейского союза по Чёрному морю, представленная в мае 2025 года, исходит из той же географической логики. ЕС рассматривает регион как связующее пространство между Европой, Южным Кавказом, Центральной Азией и Восточным Средиземноморьем и отдельно выделяет развитие транспортных, энергетических и цифровых связей. Это важно для нас не потому, что европейские документы уже включают черкесский вопрос, — пока этого почти нет. Важно другое: пространство, частью которого является историческая Черкесия, уже рассматривается крупными внешними игроками как территория долгосрочного стратегического значения.

Маршруты могут меняться. Одни трубопроводы стареют, другие строятся; порты расширяются; железные дороги получают новые направления; политические границы меняют значение отдельных проходов. Но сама логика Кавказа как барьера и системы проходов значительно устойчивее политических режимов. География обладает более длинной памятью, чем политика.

Историческая Черкесия внутри этой географии

Если теперь вернуть объектив к нашей исторической территории, становится видно, что её значение не исчерпывается символической памятью.

На западе историческая Черкесия выходила к северо-восточному Причерноморью. Чёрное море было для неё не краем мира, а каналом связи с ним. Генуэзские и венецианские торговые центры на Кавказском побережье, средневековые контакты с Крымом и Средиземноморьем, морская торговля и дипломатические связи показывают, что побережье на протяжении столетий включало регион в более широкие системы обмена. Эти контакты не следует романтизировать: они включали противостояние, конфликты и конкуренцию. Но сама функция побережья очевидна — оно связывало внутренний Кавказ с внешним миром.

В начале XVI века генуэзец Джорджо Интериано оставил одно из наиболее известных европейских описаний черкесов, указав, что народ, называемый соседями черкесами, на собственном языке именует себя «адыга». Уже этот текст 1502 года показывает, насколько давно внешнее европейское наблюдение соприкасалось с внутренним самоназванием народа.

В глубине региона особое положение занимала Кабарда. В предыдущих статьях мы рассматривали её как центральнокавказский стратегический узел прежде всего изнутри Кавказа. Но та же география приобретает дополнительный смысл снаружи. Центральный Кавказ — это не просто место проживания народов, а система подходов к хребту, долин, проходов и связей между севером и югом. Исторический Дарьяльский проход — один из наиболее известных примеров того, как конкретное горное направление веками получало значение из-за ограниченности удобных переходов.

Нельзя, конечно, механически объявлять современную Кабарду транзитным коридором уровня Суэцкого канала или Зангезура. Основные международные маршруты «Европа — Центральная Азия» сегодня проходят преимущественно южнее Большого Кавказа. Но из этого не следует, что политическая география Северного Кавказа исчезла. Значение определяется не одной сегодняшней дорогой, а положением внутри большой системы: Причерноморье, центральные проходы, российский юг, связи с Южным Кавказом и Каспием. Порты Азово-Черноморского бассейна, то есть черкесского побережья, обеспечивают около 35% всего морского грузооборота России, выступая её главными южными торговыми воротами. Через них вывозится подавляющая часть зернового экспорта страны (до 70–80%) и примерно 25% всех морских поставок российской нефти и нефтепродуктов. На импортном направлении черноморские терминалы закрывают до 10–15% грузопотока, принимая промышленное оборудование, сырьё и продовольствие из стран Азии и Ближнего Востока.

Черкесия важна не потому, что черкесы решили объявить её важной. Она расположена внутри пространства, значение которого создаёт сама география. Но поскольку черкесы существуют, сохраняют связь с этой территорией и рассматривают её как историческую родину, возникает второй вопрос: можно ли обсуждать долгосрочное будущее этого пространства так, будто исторического народа здесь не существует?

Сегодня черкесы не контролируют самостоятельно черноморское побережье, транспортные коридоры или региональную инфраструктуру. На значительной части исторического побережья их численность невелика. Это реальность, и её бессмысленно скрывать. Но нынешнее распределение населения и власти — не единственный возможный горизонт истории. Черкесский фактор определяется не только сегодняшним контролем территории, но и сочетанием исторической связи, сохранившегося населения на родине, многомиллионной диаспоры, коллективной идентичности и идеи возвращения.

Черкесия входит в большую европейскую политику

Европейская дипломатическая история черкесов не началась в XXI веке. Ещё в XVI столетии выходцы из черкесской, в том числе кабардинской, знати и их воины устанавливали связи с польско-литовским политическим пространством; с этим присутствием связана история пятигорских военных формирований в Речи Посполитой. Это ещё не была единая национальная дипломатия, но такие контакты показывают, что представители Кавказа искали возможности далеко за пределами ближайшего окружения.

В XIX веке польское направление приобрело иное содержание. После восстания 1830–1831 годов эмиграционный круг князя Адама Чарторыйского рассматривал Кавказ как одно из направлений противодействия Российской империи. Владислав Замойский участвовал в подготовке экспедиции судна «Vixen» [«Виксен»], в 1844 году к шапсугам был направлен Людвик Зверковский, а в 1857 году в Черкесию прибыл отряд Теофила Лапинского. Польских участников прежде всего интересовало восстановление собственной государственности; черкесов — защита своей страны. Уже тогда сотрудничество строилось не на тождестве целей, а на их временном пересечении.

Российское продвижение на Северо-Западном Кавказе совпало с европейской конкуренцией вокруг Чёрного моря, Османской империи и путей в Азию. Черкесия вошла в европейские газеты, парламентские дебаты, дипломатическую переписку и книги путешественников. Дэвид Уркварт, Джеймс Белл, Джон Лонгворт и другие британские авторы сделали черкесскую тему заметной для европейской публики. Когда в 1836 году российские власти задержали «Vixen» [«Виксен»] у черкесского побережья, спор быстро вышел за пределы судьбы одного судна: обсуждались статус Черкесии, право России блокировать её берег и основания российских территориальных претензий.

Для нас особенно важно понимать, почему Европа обсуждала Черкесию. Для самих черкесов речь шла о родине. Для внешних игроков — одновременно о Чёрном море, российском продвижении, Османской империи, торговле и путях в Азию. Совпадение интересов позволяло сотрудничать, но не превращало разные цели в одну.

В «Декларации независимости Черкесии, обращённой к дворам Европы», опубликованной в 1836 году, был поставлен вопрос: «Кто имеет власть отдать нас?» Его значение шире конкретного дипломатического спора. Это вопрос о том, может ли судьба народа решаться исключительно соглашениями внешних держав.

Особенно показателен эпизод после Крымской войны. 5 мая 1856 года в Палате общин лорд Джон Мэннерс обвинял британское правительство в том, что во время войны оно вступило в отношения с черкесскими лидерами и использовало их сопротивление России, а после заключения мира оказалось готово оставить их. Он сравнил подобное отношение с выбрасыванием «выжатого апельсина». Это была позиция оппозиционного политика, а не бесспорное описание британской политики; с его оценками спорили. Но сам факт дискуссии важен: внутри европейской державы открыто обсуждалось, насколько допустимо превращать малый народ в инструмент временной стратегии.

В 1862 году черкесские представители вновь прибыли в Великобританию, однако международное внимание не превратилось в гарантии, способные предотвратить катастрофу. Так возникает главный урок: дипломатия существовала, пресса писала, парламентарии спорили, сторонники были — и всё это не спасло Черкесию.

Урок прошлого не в том, что внешнее сотрудничество бессмысленно. Он жёстче: совпадение интересов полезно; смешение интересов опасно. Партнёр может искренне поддерживать нас и одновременно преследовать собственные цели. Проблема начинается тогда, когда временное совпадение принимается за постоянный союз или собственная повестка незаметно становится частью чужой.

Что Европе может быть нужно от черкесского мира

Если мы хотим говорить с Европой не как просители, нужно честно ответить на обратный вопрос: что европейские государства, институты и общества могут получить от взаимодействия с организованным черкесским миром?

Первое — знание региона. Северный Кавказ часто появляется во внешнем информационном поле через войны, насилие, радикализацию или кризисы. В результате между крупными событиями регион оказывается плохо видимым, а знания о его обществах нередко остаются поверхностными. Черкесские исследователи, журналисты, юристы, предприниматели и общественные деятели способны давать значительно более глубокое понимание локальной политики, демографии, исторической памяти, отношений между сообществами, возможностей и рисков. Но это станет ресурсом только тогда, когда знание будет оформлено профессионально: исследования, базы данных, англоязычные материалы, репутация и проверяемая методология.

Второе — транснациональные сети. Черкесский мир соединяет Кавказ, Турцию, Европу, Ближний Восток и Северную Америку. Такие связи могут быть полезны для академического сотрудничества, общественной дипломатии, культурных проектов, профессиональных контактов и понимания обществ, между которыми у европейских институтов часто нет прямой повседневной связи.

Третье — наличие легитимных и предсказуемых собеседников. В периоды кризисов внешние игроки почти неизбежно ищут людей и структуры, которые могут объяснить происходящее, представлять интересы сообществ и выполнять договорённости. Для любого партнёра значительно выгоднее иметь дело с профессиональными законными институтами, чем обнаруживать национальный вопрос только в момент конфликта. Поэтому ответственное, ненасильственное и профессиональное представительство само по себе является политическим активом.

Четвёртое — человеческий капитал диаспоры. Численность не равна организованной силе, но миллионы людей черкесского происхождения, особенно в Турции, создают потенциально значимую сеть. Среди них есть предприниматели, специалисты, учёные, государственные служащие, общественные деятели и люди, включённые в политическую жизнь стран проживания. Сегодня этот потенциал не собран в единую систему и не должен искусственно изображаться как уже существующий «черкесский блок». Но сама возможность институциональной мобилизации имеет значение.

Пятое — устойчивость региона. Европа заинтересована в безопасности Чёрного моря, предсказуемых коммуникациях, защите критической инфраструктуры, снижении конфликтных рисков и устойчивом развитии соседних пространств. В такой логике наличие сильных национальных институтов, способных артикулировать интересы законным путём и договариваться, может быть не проблемой, а элементом устойчивости. Игнорирование накопившихся вопросов обычно не делает их несуществующими; оно лишь повышает вероятность того, что они будут актуализированы поздно и в более конфликтной форме.

Наконец, существует шестой интерес — опциональность. Международная политика вынуждена учитывать не только то, что уже стало силой, но и то, что при изменении обстоятельств способно ею стать. Черкесский фактор сегодня ограничен слабостью общих институтов и разобщённостью ресурсов. Но география, народ, диаспора, историческая память и идея возвращения существуют независимо от сегодняшней степени политической мобилизации. Для внешнего аналитика это означает: нынешняя слабость фактора не равна гарантии его постоянной незначительности.

Нынешняя слабость не означает отсутствия потенциала

Здесь особенно важно не впадать в самообман. Сегодня черкесский мир не является единым организованным геополитическим субъектом, способным выступать с общей волей от имени миллионов людей. Нет единой системы представительства, нет согласованной внешнеполитической программы, недостаточны собственные экспертные институты, финансовая база, кадровый резерв и постоянное международное присутствие.

Но отсутствие организации — это переменная, а не природная константа.

У нас есть историческая территория и сохраняющееся население на ней. Есть крупная диаспора. Есть устойчивое самоназвание и коллективная память. Есть организации в разных странах. Есть идея возвращения на историческую родину. Есть семейные, деловые, культурные и профессиональные связи между несколькими государствами. Есть историческая претензия на участие в обсуждении будущего территории, с которой народ связан происхождением и памятью.

Опыт последних десятилетий показывает, что даже слабая инфраструктура способна резко активизироваться при появлении политического окна. Олимпиада в Сочи стала для черкесских активистов именно таким кратким окном: тема, прежде почти невидимая для глобальной аудитории, получила международное внимание. Это не привело к созданию устойчивой международной субъектности, но продемонстрировало сам механизм — событие может быстро увеличить значение заранее существующей идентичности и повестки.

Поэтому наш главный дефицит — не отсутствие ресурсов как таковых, а неспособность собрать их в долговременную систему. Необходимо различать ресурс и способность. Миллионы людей — ресурс; организация, финансирование, экспертиза, мандат, коммуникация и институциональная память превращают его в способность.

Именно этот разрыв между потенциальным и действующим фактором должен стать одной из центральных тем черкесской стратегии.

Не только полезность, но и цена игнорирования

Политический вес определяется не только тем, что субъект способен предложить партнёру. Иногда не менее важно, какие издержки создаёт его полное игнорирование.

Сегодня у черкесов нет юридического права вето на инфраструктурные решения вокруг северо-восточного Причерноморья или Северного Кавказа. Было бы несерьёзно изображать такое право существующим. Но между отсутствием формального вето и полной политической невидимостью находится широкий диапазон возможностей.

Организованный народ способен повышать политическую цену решений, которые затрагивают его интересы: добиваться экспертного обсуждения, объединять исследователей и правозащитников, обращаться к парламентским и судебным механизмам там, где для этого есть правовые основания, создавать международные коалиции, документировать последствия проектов, привлекать внимание СМИ, формировать общественное мнение и предлагать альтернативные решения. Это не гарантирует победы и не заменяет государственную власть. Но делает игнорирование менее удобным и более затратным.

Поэтому точнее говорить не о «праве блокировать», а о способности постепенно создавать необходимость согласования. Чем профессиональнее черкесские институты, чем шире их международные связи и чем лучше обоснованы позиции, тем рациональнее для внешнего игрока учитывать их заранее, а не сталкиваться с сопротивлением после принятия решения.

Наш стратегический ориентир здесь прост: крупные проекты, затрагивающие историческую Черкесию, не должны по умолчанию рассматриваться так, будто у черкесского народа нет позиции, интересов и представительства. Добиться этого можно не громкостью заявления, а накоплением компетенций, союзов и репутации.

От права присутствовать — к участию в выгодах

До сих пор черкесская дискуссия о территории чаще строилась вокруг памяти, изгнания, возвращения и культурного наследия. Всё это сохраняет фундаментальное значение. Но если мы говорим о политической субъектности всерьёз, появляется ещё один вопрос: какую роль должен иметь черкесский народ в экономической судьбе исторической территории?

Северо-восточное Причерноморье — это не только место памяти. Это порты, транспортная инфраструктура, туризм, земля, недвижимость, коммуникации, природные ресурсы и потенциальные будущие коридоры. Экономическая стоимость территории создаётся постоянно. Возникает принципиальный вопрос: должен ли народ, значительная часть которого была исторически вытеснена с этого пространства, навсегда оставаться сторонним наблюдателем его экономического использования?

Мы считаем, что этот вопрос должен быть поставлен.

При этом необходимо быть юридически точными. Сегодня не существует автоматически исполнимого международного правила, по которому черкесским организациям полагается определённый процент доходов от портов, железных дорог, трубопроводов, туристической инфраструктуры или иных проектов на территории исторической Черкесии. Международное право коренных народов содержит важные нормы о землях, ресурсах, консультациях, компенсации и участии в решениях, затрагивающих традиционные территории. Декларация ООН о правах коренных народов, например, закрепляет принципы особой связи с традиционными землями, возмещения за их отчуждение и консультаций по проектам, затрагивающим такие территории. Но прямое применение этих норм к конкретным черкесским требованиям требует отдельной профессиональной правовой работы.

Именно поэтому сегодня важнее сформулировать политический принцип, чем придумать несуществующий юридический механизм.

Наш принцип состоит в следующем: развитие исторической Черкесии должно в долгосрочной перспективе приносить пользу и черкесскому народу. Такая польза может принимать разные формы. Это участие представителей сообществ в обсуждении крупных проектов; защита культурного и природного наследия; инвестиции в районы компактного проживания; образовательные и языковые фонды; программы репатриации и адаптации возвращающихся; поддержка местного предпринимательства; участие в экологическом контроле; а при появлении правовых и политических условий — специальные механизмы benefit-sharing [бенефит-шэринг], то есть участия в выгодах от использования территории и инфраструктуры.

В мире существуют различные модели, при которых коренные народы получают не только компенсацию за ущерб, но и долгосрочную долю выгод от ресурсных и инфраструктурных проектов: фонды развития, соглашения о выгодах, участие в собственности, гарантированные программы занятости и обучения, специальные финансовые механизмы. Мы не предлагаем механически переносить чужую модель на Кавказ. Но сам принцип участия народа в экономической судьбе традиционно связанной с ним территории является международно понятным и заслуживает изучения применительно к черкесскому случаю.

Сегодня реализация подобного требования крайне ограничена политическими и правовыми обстоятельствами. Но отсутствие механизма не означает отсутствия интереса. Политическая заявка важна и как фиксация позиции на будущее. Если через десять или двадцать лет условия изменятся, черкесский мир не должен начинать разговор с доказательства того, что он вообще когда-либо считал себя заинтересованной стороной.

Историческая Черкесия — не только территория нашей памяти. Это пространство наших долгосрочных культурных, политических и экономических интересов.

Европа как пространство актуализации черкесской повестки

Здесь и появляется непосредственная связь всех этих вопросов с Европой.

Большая часть тем, о которых идёт речь, сегодня слабо присутствует в международном политическом обороте. Репатриация обсуждается преимущественно внутри самого черкесского мира; значение исторической Черкесии в политической географии Чёрного моря почти не разработано; вопрос экономического участия народа в развитии исторических территорий вообще только предстоит сформулировать; знания о современных черкесских сообществах в Европе остаются фрагментарными.

Европейское направление позволяет не «передать» эти вопросы Европе, а создать дополнительные площадки, где они могут стать предметом серьёзного знания и обсуждения. Это принципиальная разница. Мы не хотим, чтобы кто-то другой писал за нас программу. Мы хотим, чтобы собственная программа имела каналы выхода наружу.

Актуализация политического вопроса редко начинается с резолюции парламента. Обычно путь длиннее: сначала появляется сформулированная идея; затем исследование; юридическое или аналитическое досье; публикации; конференции; университетские программы; заинтересованные эксперты; журналисты; правозащитные структуры; депутаты; национальные администрации; международные организации. Лишь после этого при подходящих обстоятельствах тема может войти в дипломатический оборот или переговорную повестку.

Поэтому сегодня нам важно не требовать от Европы немедленно принять все наши формулировки, а создать инфраструктуру присутствия собственных вопросов. Репатриация должна иметь профессиональное юридическое досье. Причерноморье — исследования по демографии, истории, экономике, экологии и инфраструктуре. Вопрос исторических территорий — картографическую, правовую и политологическую проработку. Идея участия в выгодах — сравнительное исследование международных моделей. Диаспора — современную карту численности, профессий, организаций и компетенций.

Политические окна открываются неожиданно. Но использовать их способны прежде всего те, кто подготовил повестку заранее.

Европа — не один субъект

Выражение «работать с Европой» слишком расплывчато, чтобы быть стратегией. Европейская комиссия, Европейский парламент, национальные правительства, университеты, исследовательские центры, муниципалитеты, фонды, суды, редакции и общественные организации действуют в разных логиках и обладают разными полномочиями.

Министерство иностранных дел интересуют международные отношения и безопасность. Университету нужны исследовательская новизна, источники и преподаватели. Муниципалитету важно взаимодействие с проживающими в городе сообществами. Журналисту нужен компетентный собеседник и проверяемая информация. Фонду — реализуемый проект. Парламентарию — тема, которую можно перевести в вопрос, слушание или законодательную инициативу. Правозащитной организации — документированный случай и ясная правовая проблема.

Следовательно, по каждой теме нужна собственная карта партнёров. Репатриация требует контактов с юристами, исследователями миграции и правозащитными институтами. Причерноморье — с центрами, занимающимися Чёрным морем, Кавказом, транспортом и региональной безопасностью. Язык и образование — с университетами и фондами. Вопрос участия в выгодах — с экспертами по indigenous rights [индидженос райтс], управлению ресурсами, инфраструктурным соглашениям и развитию сообществ. Историческая память — с архивами, музеями, исследовательскими центрами и образовательными институтами.

К каждому серьёзному контакту должен прилагаться минимальный пакет: кто мы; какой вопрос представляем; короткая аналитическая записка; что именно предлагаем партнёру; чего хотим добиться; кто отвечает за продолжение. После встречи — письменное резюме, срок и следующий шаг. Именно из такой прозаичной дисциплины постепенно возникает внешняя политика.

Европейские черкесы как инфраструктура присутствия

Европейская стратегия не начинается с пустого места. В европейских странах уже живут черкесские общины, наиболее многочисленная — в Германии. Надёжных сопоставимых современных данных по всем государствам нет, и это само по себе показывает первый дефицит: мы недостаточно знаем даже собственную социальную базу.

Нам нужна не только оценка численности, но и карта компетенций. Кто владеет языками? Кто работает в университетах, муниципалитетах, бизнесе, СМИ, государственных структурах, праве, IT [ай-ти], образовании? Кто готов помогать переводами, юридической консультацией, наставничеством, исследованиями, финансированием или организацией встреч? Несколько профессионалов, соединённых в рабочую сеть, часто создают больше возможностей, чем десятки тысяч людей, существующих только как статистическая категория.

Особое преимущество европейских черкесов в том, что они не приезжают в Европу на несколько дней — они живут внутри её обществ. Люди, имеющие гражданство, образование, профессиональную репутацию и владение местным языком, способны поддерживать отношения годами. Они понимают не только формальные институты, но и повседневные правила работы, культурные коды и реальные точки входа.

Поэтому европейские черкесские организации должны постепенно становиться не продолжением внешних центров, а самостоятельной инфраструктурой всего черкесского мира в Европе. Самостоятельность не означает разрыва с Турцией или родиной. Напротив, чем сильнее каждый элемент сети, тем равноправнее их сотрудничество.

От диаспоры к разделению функций

Географическая рассеянность народа может быть слабостью, если каждая община живёт изолированно. Но она превращается в преимущество, когда разные части черкесского мира берут на себя разные функции.

Европейские общины лучше расположены для постоянной работы с европейскими институтами. Турецкая диаспора обладает огромным человеческим и организационным потенциалом и опытом общественной самоорганизации. Историческая родина сохраняет живое знание Кавказа, языка, повседневных потребностей и реального положения общин. Североамериканские черкесы могут давать академические, профессиональные, технологические и деловые связи. Ближневосточные общины обладают собственными сетями и историческим опытом взаимодействия с государствами региона.

Не требуется, чтобы все делали одно и то же. Требуется соединение функций.

Проектная команда может включать исследователя на Кавказе, юриста в Европе, редактора в Турции и англоязычного специалиста в Северной Америке. Репатриационное досье может собирать данные на родине, получать юридическую экспертизу в нескольких странах и готовить международную версию в Европе. Исследование Причерноморья может объединять историков, экономистов, экологов и специалистов по инфраструктуре из разных частей диаспоры.

Так рассеянность превращается из следствия поражения в транснациональную способность.

Субъектность требует кадров и институтов

Самая сильная география ничего не даёт народу, если у него нет людей, способных превращать положение на карте в знания, переговоры, проекты и устойчивые институты.

Главный дефицит черкесского мира во многих сферах — не идеи. Идей достаточно. Не хватает профессионалов, для которых национальная работа является не эпизодическим активизмом, а компетентной функцией.

Поэтому вместо общего призыва «отправлять молодёжь учиться в Европу» нам нужен список кадровых дефицитов. Юристы по гражданству и репатриации. Специалисты по международному и сравнительному праву коренных народов. Исследователи европейской политики и Чёрного моря. Специалисты по управлению НКО и привлечению средств. Экономисты инфраструктуры. Экологи. Редакторы англоязычных аналитических материалов. Архивисты. Переводчики. Специалисты по публичной политике.

Под конкретную функцию следует искать университет, программу, стипендию, стажировку или наставника. Ещё до начала обучения нужно понимать, где человек применит знания после него. Если национальная организация не способна предложить подготовленному специалисту проект, оплачиваемую задачу или карьерный маршрут, кадры неизбежно растворяются в индивидуальной профессиональной жизни.

Особое место занимают переговорщики. Международная работа — это прежде всего переговоры: с чиновником, депутатом, университетом, фондом, муниципалитетом, редакцией, исследовательским центром. Здесь недостаточно харизмы и способности эффектно выступать. Переговорщик — отдельная профессия. Он должен владеть языками, понимать устройство институтов, готовить аналитические документы, слышать интерес другой стороны, знать границы своего мандата и уметь искать компромисс, не меняя собственную цель на цель партнёра.

Практически можно начинать с небольшой ежегодной программы: язык, европейские институты, дипломатический протокол, деловая переписка, переговоры, подготовка записок, наставник, участие в реальных встречах, самостоятельное досье и небольшой проект. Через несколько лет несколько таких циклов создадут то, чего сегодня не хватает, — кадровый конвейер.

Кто говорит от имени черкесов

Чем серьёзнее становятся наши требования, тем важнее вопрос представительства.

Черкесский мир велик, разнообразен и рассредоточен между государствами. Одна организация не может просто объявить себя голосом всех черкесов. Тем более опасно, когда человек получает доступ к внешней площадке и начинает выдавать личную позицию за национальный мандат.

Разумнее развивать систему ограниченного представительства. Несколько организаций могут поручить переговорщику представить согласованную позицию по репатриации. Эксперт по Причерноморью выступает как эксперт. Историк отвечает за историческую часть. Юрист — за правовую. Мандат может умещаться на одной странице: кто уполномочил представителя, по какому вопросу, что согласовано, что он вправе обещать и когда полномочия заканчиваются. После переговоров необходим отчёт.

Это менее эффектно, чем громкие титулы, но значительно надёжнее. Субъектность начинается не с претензии говорить за всех, а со способности точно знать, кого и в каком вопросе ты представляешь.

Если появится устойчивый поток международной работы, можно говорить и о постоянных представительских функциях при институтах ЕС и в отдельных столицах. Но представительство должно обслуживать реальную работу, а не изображать государственность, которой нет.

Независимость измеряется способностью выбирать партнёров

Внешняя активность имеет смысл только тогда, когда черкесская сторона сохраняет свободу выбора. Сотрудничество с Европой не означает автоматического включения в европейскую политику против России. Так же сотрудничество с Турцией не означает, что турецкие внешнеполитические приоритеты становятся черкесскими. Контакты с российскими государственными или общественными институтами не требуют отказа от собственных разногласий. По одному вопросу интересы могут совпадать, по другому — расходиться.

Наша позиция должна определяться не постоянным набором друзей и врагов, а содержанием конкретного вопроса.

Поэтому черкесская европейская политика не должна быть ни антироссийской, ни пророссийской, ни протурецкой, ни «проевропейской» как самоцель. Она должна быть черкесской — то есть оценивать партнёрство по тому, увеличивает ли оно способности народа, защищает ли его долгосрочные интересы и сохраняет ли свободу отказаться от неприемлемых условий.

Тот же принцип относится к финансированию. Внешние средства сами по себе не уничтожают независимость. Зависимость начинается тогда, когда один источник способен менять приоритеты организации. Практический тест прост: может ли структура отказаться от денег, которые требуют изменить её собственную повестку, и продолжить существование?

Базовые функции желательно финансировать из нескольких источников: членские взносы, диаспоральная поддержка, собственные доходы, пожертвования, гранты на конкретные проекты. Необходимы резерв, прозрачная отчётность и сохранение ключевых данных и компетенций у черкесской стороны. После завершения внешнего проекта должны оставаться специалисты, исследования, базы данных и связи — а не только фотографии со встречи.

Понимать внешнюю политику необходимо и на родине

Внешняя стратегия не может принадлежать только диаспоре. Люди на исторической родине несут основные риски и живут внутри реальности, которую внешние активисты могут видеть неполно.

Международная среда влияет на их возможность учиться, поддерживать связи с родственниками, сохранять язык, работать с иностранными университетами и обсуждать возвращение соотечественников. Если люди на Кавказе не участвуют в формулировании потребностей, внешняя политика постепенно начинает жить собственной жизнью.

Здесь особенно важен принцип распределения рисков. Резкое заявление можно сделать в европейской столице, а последствия иногда испытывают люди на Кавказе. Это не аргумент в пользу молчания. Это требование профессионализма: прежде чем начинать кампанию, нужно понимать, кто получает выгоду, кто несёт риск и какие меры снижают возможные издержки.

Политическая грамотность означает умение отличать интерес партнёра от его публичной риторики, полномочия института от известности отдельного человека, долгосрочную тенденцию от временной конъюнктуры. Такие навыки нужны не только профессиональным аналитикам. Чем больше людей понимают эту разницу, тем труднее манипулировать национальной повесткой извне.

Репатриация как практический тест субъектности

Репатриация — один из вопросов, где символическая политика немедленно сталкивается с практикой.

Можно бесконечно говорить об исторической родине, но для человека, который хочет вернуться, вопрос выглядит конкретно: на каком основании он въедет, получит ли вид на жительство, сможет ли оформить гражданство, работать, учить детей, купить жильё, подтвердить документы и встроиться в общество?

Поэтому репатриационная политика должна начинаться с профессионального досье. В одном постоянно обновляемом документе следует собирать юридические и административные барьеры, статистику, типичные случаи, опыт вернувшихся и тех, кто был вынужден уехать снова, сравнительные модели других диаспор и перечень конкретных изменений, которые могли бы улучшить ситуацию. Нужна краткая англоязычная версия для работы с европейскими юристами, исследователями, парламентариями и правозащитными структурами.

Отдельного исследования требует международно-правовая сторона возвращения. Международное право признаёт право человека входить в «свою собственную страну», а международные нормы о правах коренных народов защищают особую связь с традиционными территориями. Но применение этих норм к потомкам черкесских изгнанников XIX века нельзя объявлять автоматически решённым. Здесь нужна серьёзная юридическая аргументация, а не лозунг.

Именно такая работа превращает фразу «мы имеем право на возвращение» из морального заявления в политико-правовую позицию, которую можно обсуждать профессионально.

Помочь соотечественникам сохранить потенциал в Европе

Европейские организации нужны и тем черкесам, которые недавно покинули родину — по политическим, экономическим или иным причинам. Переезд нередко обрывает профессиональные связи и общественную деятельность. Если человек годами накапливал знание региона, а после эмиграции вынужден начинать жизнь с нуля, теряет не только он сам — теряет весь черкесский мир.

Здесь возможна конкретная инфраструктура помощи: направление к квалифицированному миграционному юристу, языковое наставничество, признание квалификаций, поиск работы, связь с университетом или профессиональным сообществом. Исследователя можно включить в академическую среду, журналиста — познакомить с редакциями, специалиста — с профильными организациями.

При угрозах необходимы профессиональные адвокаты и взаимодействие с компетентными институтами страны проживания. Публичность и фотография с политиком сами по себе безопасности не обеспечивают. Помощь человеку также не должна зависеть от его лояльности конкретной черкесской группе. Национальная инфраструктура сильна тогда, когда поддерживает компетенции народа, а не создаёт клиентелу.

От личных знакомств к системе политической коммуникации

Одна из хронических слабостей общественных движений — персонализация внешних связей. Один активист знает депутата, другой — профессора, третий — сотрудника фонда. Затем люди меняют работу, активисты уходят, отношения обрываются и всё начинается заново.

Нужна институциональная память. Рабочий реестр партнёров, история контактов, политический календарь, архив переписки, договорённости, ответственные лица и процедура передачи дел. Чувствительная информация должна храниться безопасно, но не исчезать вместе с человеком, который её создал.

Сначала достаточно сильных организаций в нескольких странах. Затем можно выстраивать координационную сеть по направлениям — репатриация, образование, Причерноморье, исследования, язык, права, экономическое развитие. Если возникает постоянный поток задач, появляются основания для профессиональных оплачиваемых функций.

Нам нужна не коллекция знакомств с влиятельными людьми, а система, которая переживает смену этих людей.

Не ставить будущее народа на один сценарий

Никто не знает, какой будет Россия через десять или двадцать лет. Она может оставаться высокоцентрализованным государством, пройти через реформы, частично нормализовать отношения с европейскими странами, сохранить длительную конфронтацию или столкнуться с внутренним кризисом. Между этими вариантами множество промежуточных.

Точно так же невозможно знать, какой будет Турция, насколько значимым останется американское присутствие в регионе, какие маршруты станут ключевыми для Европы и как изменится Черноморская система безопасности.

Ответственная стратегия не должна работать только при одном желательном сценарии.

Если образовательная программа полезна только после распада России — это слабая программа. Если репатриационное досье пригодно только при конфронтации Москвы и Европы — оно слишком узко. Если отношения с Европой имеют смысл лишь до тех пор, пока Европа конфликтует с Россией, мы снова строим национальную стратегию на чужой конъюнктуре.

Сильнее те инициативы, которые сохраняют ценность при разных сценариях: подготовленные специалисты, исследовательские центры, языковые проекты, юридическая экспертиза, транснациональные связи, архивы, собственное финансирование, профессиональные переговорщики, карта интересов и способность быстро формулировать позицию.

Стратегия — это не ставка на один прогноз. Это увеличение числа вариантов, которыми мы сможем воспользоваться при разных вариантах будущего.

От заявки — к способности

Все перечисленные требования останутся словами, если их невозможно измерить результатом.

Уже сегодня можно составить европейскую карту партнёров; начать профессиональное репатриационное досье; собрать современную базу экспертов диаспоры; подготовить англоязычные материалы по исторической Черкесии и Причерноморью; заказать сравнительное исследование моделей участия коренных народов в выгодах от инфраструктурных и ресурсных проектов; разработать программу подготовки переговорщиков.

На горизонте трёх–пяти лет критерии должны стать жёстче. Существуют ли постоянные университетские связи? Есть ли регулярные англоязычные исследования? Появились ли специалисты по европейской политике, международному праву, экономике инфраструктуры и репатриации? Присутствует ли хотя бы один черкесский вопрос в устойчивом европейском экспертном или политическом обороте? Способны ли организации совместно формулировать ограниченный мандат и вести переговоры по нему?

На горизонте десяти–пятнадцати лет важнее уже не отдельные успехи, а воспроизводимость. Передают ли специалисты знания следующему поколению? Переживает ли организация смену руководителя без потери контактов? Могут ли основные функции существовать без одного гранта? Есть ли собственные фонды, исследовательские архивы, кадры и общественная репутация?

Именно здесь проверяется смысл всего европейского направления. Если через несколько лет останутся только фотографии, громкие заявления и знакомство с несколькими политиками, политическое окно было потрачено. Если останутся специалисты, исследования, университетские программы, работающие организации, юридические досье, переговорный опыт, финансирование и содержательное присутствие черкесской темы в европейском пространстве — оно было использовано правильно.

Сохранение субъектности как фундаментальный принцип

История отношений черкесов с Европой насчитывает столетия. Европа неоднократно интересовалась Черкесией, но слишком часто Черкесия становилась важной потому, что занимала место в чужой стратегии. Одни видели в ней препятствие российскому продвижению, другие — торговое пространство, третьи — пример борьбы за свободу. Для самих черкесов речь шла о собственной стране и будущем собственного народа.

Сегодня ситуация иная, но принцип остаётся. Россия имеет свою стратегию. Турция имеет свою. Европейские государства, США и другие крупные игроки имеют свои интересы на Чёрном море и Кавказе. Нам не следует требовать от них отказаться от собственных интересов. Нам следует самим перестать отказываться от своих.

Европа важна для нас не потому, что она обязана решить черкесский вопрос, и не потому, что европейские интересы совпадут с нашими навсегда. Она важна как дополнительное пространство ресурсов, знаний, институтов и политической коммуникации, через которое мы можем международно актуализировать собственные темы — репатриацию, историческую территорию, Причерноморье, язык, образование, представительство, экономическое участие и право народа быть услышанным при обсуждении будущего его родины.

Одновременно мы должны ясно объяснять европейским партнёрам, что черкесский мир — не только объект исторической памяти. Это транснациональный народ, связанный с пространством стратегического значения, способный давать знания, партнёрские сети и легитимных собеседников, а при достаточной организованности — формировать политические и репутационные издержки для решений, полностью игнорирующих его интересы.

Но значение фактора не объявляется — оно создаётся. Нельзя заменить институты громким числом диаспоры. Нельзя заменить профессиональную правовую позицию исторической обидой. Нельзя требовать участия в выгодах, не разработав модели этого участия. Нельзя претендовать на представительство, не имея мандата. Нельзя говорить о собственной внешней политике, оставаясь финансово и интеллектуально зависимыми от одного внешнего центра.

Почти двести лет назад черкесские представители спрашивали Европу: «Кто имеет власть отдать нас?» Сегодня вопрос следует поставить иначе: кто должен определять нашу повестку?

Ответ для нас очевиден: мы сами.

Но этот ответ чего-то стоит только тогда, когда за ним стоят способность исследовать и считать, готовить юристов и переговорщиков, финансировать собственные институты, формулировать требования, выбирать партнёров, говорить «нет» неприемлемым условиям и предлагать взаимовыгодное сотрудничество там, где интересы пересекаются.

Нам необходимо заранее назвать собственные интересы, свои предложения и свои пределы согласия. Нам необходимо вернуть черкесский фактор в серьёзный международный разговор не громкостью заявления, а качеством организации. И если историческая Черкесия снова станет пространством крупной экономической и политической конкуренции, черкесский народ не должен оказаться в положении наблюдателя, который узнаёт о решениях после того, как они уже приняты.

Субъектность начинается не с декларации о самостоятельности, а со способности действовать самостоятельно. Над созданием этой способности нам и предстоит работать сообща.

Адыгэ лъэпкъыр псэущ!

Центр стратегических исследований черкесской общественно-политической организации «Хабзэ».